Мне (не) всё равно

Народу в фойе центра столько, что на Немо невольно наваливается де жа вю Финала. Все толпятся, орут, смеются. Всем есть друг до друга дело… или они только делают вид, что есть. Все в курсе дел друг друга, ведь на деле мало, кто по-настоящему теряет друг друга из виду после Евровидения. Это происходит, как правило, с синтетическими дуэтами, но не с теми, с кем провёл бок о бок всё время подготовки и выступлений. Проехав через этот весёленький Ад на одном трамвае (а, скорее, даже, в лифте), невозможно забыть своих попутчиков и не следить за ними, не звонить время от времени, не присылать фото и голосовые… Или возможно, если комьюнити требует оборвать связь? И послать бы их на самом деле, но тогда есть риск стать отщепенцем и потерять много, много более значимые связи. Может быть не впервые в жизни появившихся, но точно настоящих друзей. Остаться в одиночестве, может быть, не навсегда, но точно – до тех пор, как таких же, пославших очередную систему, не станет хотя бы два. А этого никогда не произойдёт. Довольно высокая за счёт тяжёлых каблуков трависти-дива с узнаваемой кикой в форме звезды на голове улыбается чрезвычайно натурально и мило. Сколько щёлкает в её голове мыслей в одну и ту же секунду, сложно себе вообразить. Каждый, кто подходит к ней, удостаивается шутливого комментария на английском или украинском и фото в окружении артистов её поттанцовки. С ней Немо фотографируется дважды – по приезду, для себя и сейчас, уже в полной боевой готовности, для камер. На мгновение от этой биполярки всей системы становится тошно, но тошноту приходится запихнуть куда подальше, поскольку через три минуты снова на сцену, где помнят, любят, верят и всегда-всегда-всегда ждут… - Немо? – голос Джерри выдёргивает из раздумий. Милая девочка с очень странным взглядом инопланетно синих глаз смотрит куда-то в сторону, вдоль коридора. – Оглянись? В конце коридора, достаточно длинного, чтобы никому не мешать, но не достаточно, чтобы эффективно спрятаться, собралась небольшая компания. Вездесущий финн с непроизносимым именем, представлявший свою страну в 2023м и намертво приклеившийся к тусовке в текущем, 20024м, невысокая девушка с каменным выражением лица, кто-то из близнецов, почему-то ведших себя сегодня на удивление тихо, хотя уж они-то ни с кем не виделись больше полугода и… - Если я буду продолжать туда смотреть, - куда сбивается мигом голос, Немо не знает и только молится, чтобы тремор прошёл на сцене, - у меня потечёт тушь… Марко Пуришич беззаботно ржёт над какой-то тупой шуткой парня, с которым его песню так тщательно сравнивали всё это время, прошедшее с мая. Не смотрит по сторонам. Вообще ни с кем не здоровается. Сосредоточен, мать его, как никогда… - Тогда не смотри! – Джерри перегораживает линию обзора и долго ловит взгляд Немо, а, поймав, отыскивает в своём маленьком рюкзачке тканевый носовой платок, негигиенично и мерзко, но как-то завораживающе, парализующе трогательно слюнявит уголок, проворно смахивает успевшую размокнуть, но не потечь от собравшихся слёз подводку. Затем выуживает из того же рюкзака длиннющий немецкий карандаш для глаз, и только прикосновение его смоченного так же кончиком языка грифеля к слизистой выводит Немо из ступора. - Спасибо, - сглотнув, выуживает карандаш из рук девушки, поправляет подводку у большого зеркала на противоположной стене. – Мне всё равно. - Говори это себе почаще, - сложив руки на груди, в кадр зеркальной рамы, вплывает Бэмби. – Пошли. Нельзя заставлять народ ждать! Наверно, в любом выступлении, не сопряжённом с соревновательным процессом или презентацией плодов своих нечеловеческих усилий, самым волшебным моментом является тот, в который ты, спустившись со сцены и пробившись через кордон охраны и самых отбитых поклонников, вдруг оказываешься один. Оглохнув от внезапной тишины, ослепнув от нормального, равнодушно белого света, вмиг покрывшись от нормальных двадцати двух с половиной градусов крупными мурашками, ты будто оказываешься в бесконечном «нигде», проходишь за несколько шагов все стадии распада личности и, толкнув обеими руками свинцового цвета тяжёлую дверь, рождаешься заново, оказавшись на заднем дворе, где уже собрались и курят, болтают, обсуждают события дня многие из тех, кто уже прошёл этот путь. Останется только найти своих… Немо даже не здоровается, только выхватывает у смутно знакомого танцора едва прикуренную сигарету. Способность говорить и хоть сколько-то здраво мыслить возвращается только через пару затяжек. Все поголовно, кому не всё равно, неодобрительно качают головами. Плевать. Захочет – бросит, а пока… Пока живёт между студией и гастрольным туром, пока в самолётах бывает чаще, чем на собственной кухне, пока не помнить, который на часах час и сколько в сутках часов, пока приступ вдохновения сменяется приступом булимии, но на сцену всё равно ровно в 20:00… Пока дома никто не ждёт, будет продолжать курить. Потому что только там можно унять треклятую дрожь в руках. Только так можно отравить разум и обмануть сознание. Только так, если не хочешь туда, куда уже отправился внушительный список кумиров и десяток близких друзей. - Дорогие мои! – голос у хозяйки мероприятия пронзительный, а выговор настолько жёсткий, что сразу становится понятно, где и когда некто Андрей учил английский. – Аффтер-пати начинается через пятнадцать минут. Если кто-нибудь хочет, можете проходить в большой зал! Организаторы ещё просили напомнить, что во время пати телефоны надо будет выключить или перевести в режим самолёта. Беглый осмотр двора результатов не даёт: чёрного, пестрящего клёпанными ремешками костюма, ярко заметного своей обычностью на фоне общего сумасбродства не видно даже в первом приближении. Впрочем, наверно, это даже хорошо… Три шага в сторону приватного зала, вход в который находится с противоположной стороны, и вдруг – мягкое прикосновение к плечу. И от места короткого контакта – разбегающиеся во все стороны трещинки по толстой стеклянной стене, которая так долго строилась, выращивалась, росла. В которую вкладывались выдранные из сердца чувства и воспоминания. Тепло чужого тела, искренне сжимающего в объятиях – раствором между стеклянными кирпичами. Толстой светоотражающей побелкой - запах незнакомого одеколона, смешанного с потом и вином. Изоляцией от всего, что происходит там, с другой стороны – царапающие швы чужой одежды и душные прикосновения тяжёлых льняных рукавов… Всё рушится, пропуская внутрь тоненькие лучики солнца только начинающейся в Скандинавии весны, терпкий сигаретный дом на чужих руках. Низкий тёплый голос. Несуществующую надежду… - Слушай, - и жаль, что человеческому глазу не заметно, как ломается бессмысленное, но вбитое гвоздями в каждую болевую точку тела «мне всё равно», - прости меня, пожалуйста… Я не думал… - Это заметно, - по телу проходят волны почти очевидной дрожи, которую, слава несуществующему Богу, можно и в этот раз списать на холод. – Ты вообще редко думаешь. - Не злись… Невозможно не нарушить правила игры, если не знаешь их… Глаза у Марко – того бесконечно карего оттенка, которого бывает либо жжёный сахар, либо самый дорогой из всех возможных янтарь. Взгляд наивный, глупый-глупый, но не какой бывает у упрямых ослов, которые пугают больше, чем послушные лошади, а, скорее, как у ещё ни разу не получавшего ремня щенка. И, вроде бы хочется взять что-нибудь похлеще, провод зарядного устройства, пояс или цепочку и втащить по мягкому месту, чтобы неповадно было… Но в тот же самый момент сердце сжимается до боли так, что, задохнувшись, садишься рядом и только тяжело качаешь головой, понимая, что проступок повторится снова и снова до тех пор, пока будешь сдаваться, пока не найдёшь в себе силы сломать и закончить это всё… - А теперь как? Тебе на этот раз объяснили правила? Трёх секунд молчания и опущенных в пол глаз хватает, чтобы собрать свой ментальный труп, усилием воли заставить биться сердце хотя бы через раз. Только поднять взгляд оказывается просто невозможно. Только дышать в атмосфере всё того же одеколона и тех же сигарет становится совсем невозможно. Хочется как можно скорее сбежать и позволить уже себе хотя бы закричать… - Я очень надеюсь, - медленно произносит Марко, и в голосе его сквозит такая безотчётная надежда, что она порождает веру, что он сам чувствует всё то же самое, - что я понял их на этот раз… - Ну, посмотрим, - слова диктует на холодный разум, а сердце, которому, как известно, никакой чан с жидким азотом и логика не указ. Смотреть не на что и некогда: в лучшем случае к завтрашнему обеду здесь уже не останется никого… В следующий раз они сталкиваются примерно через часа два, когда усталость начинает побеждать тягу веселиться, алкоголя в крови ещё не достаточно, чтобы расходиться, но вполне хватит, чтобы сказать несколько слов истиной правды. Правда, в этот самый момент зачастую ты и проваливаешься в тот самый анекдот, согласно которому ты можешь сказать одному человеку не больше пары десятков слов в год… - Тебе тёмным больше идёт, - Немо не кривит душой: доведённые до самого белого из в принципе возможных, конечно, отлично подчёркивали образ Марко, но выглядели на тот момент ужасно чужеродно. Они сочетались с коралловой жилеткой и подкрашенными бровями, с песней с ненавязчивым, но глубоким смыслом, с танцем, выдуманным под острый приступ мигрени на рынке в Новиграде… Но, как и всё ненастоящее, искусственное, противоречили самой сути самого чистого и и настоящего из всех участников этого проклятого Евровидения… - Да, наверно, - Марко улыбается уголком губ, как-то неправильно, зябко перебирает плечами. Где-то здесь есть пледы, хочется принести ему один из них, но и это было бы неправильно. Сильный, светлый, он может позаботиться о себе сам. Ну, или пусть о нём заботится тот, или та, кого он подпускает к себе ближе всех. – Кто-то говорил, что я так выгляжу старше, но мне не нравился сам процесс крашения. - Соглашусь, - Немо улыбается, зеркалит эмоцию, но чувствует нутром: разговор не клеится, и его надо сворачивать, так и не сказав главного. – Ужасно неприятно просто сидеть и ждать… А многие за это время потемнели, замечаешь? Кто свои отрастил, кто перекрасился… Марко кивает, но молчит. На столе лежит его телефон. Можно зацепиться. Можно отметить надёжный невзрачный чехол. Можно попросить телефон кого-то из присутствующих, а потом спросить… Но язык намертво прилипает к нёбу. Лимит слов, которые можно было сказать сегодня ему, закончился, и теперь остаётся только, потупившись, смотреть на блестящую, как и почти всё тут стойку, ковыряя ногтем прорезь на страшно надоевших джинсах… «Ты видел клип?» - в глубинах разума снова приступает к диалогу, оборванному несколько месяцев назад, Немо. «О, да! – отвечает в воображении Марко. – Мне очень понравилось! Но в следующий раз, когда будешь сниматься со своими друзьями, позови меня тоже?» «А я – твой друг?» «Ты – больше…» Спасение приходит, откуда не ждёшь в который раз за этот вечер. На родной земле, чувствуя себя истиной хозяйкой дома, позволяя управляющей развлекать гостей, Джерри внимательно следит за каждым и остро чувствует, когда с кем-то из них происходит что-то не то. Уже натянув тёплую кофту, она обнимает со спины, кладёт на плечо голову, позволяя длинным уже не очень свежим волосам скользнуть в сторону, образуя завесу. - У меня деловое предложение, - шепчет прямо в ухо, почти касаясь губами серёжки. – Мой номер оплачен до завтрашнего вечера. Можем просто посидеть, захочешь, оставлю тебя там… Просто никто не знает, где он, даже Алёна. Под последнее уточнение Марко пропадает из виду. Пусть катится. В конце концов, даже страдать от того, что тебе наступили на сердце, можно устать до такой степени, что захочется послать эта ситуацию о сдохнуть… зачёркнуто… жить дальше. Номер Джерри действительно захочешь – не найдёшь, хотя он у всех на виду. Самый последний на последнем этаже, за поворотом, перед которым ещё и торчит в кадке пышная шефлера, служащая отличным ориентиром для встречи через пятнадцать минут. В номере прохладно и так удивительно тихо после оглушительной музыки на концерте и бесконечной болтовни вокруг до и после, что кажется, будто падаешь в бассейн с ватой, сразу проваливаешься в то самое священное ничто, в которое так стремится веками реинкарнация душа, только боль в которой не даёт перестать верить и в неё тоже. Пока Джерри ковыряется в своём плейлисте, выискивая совпадения по вкусам – а их, кстати говоря, как ни странно, не мало, - Немо ложится на кровать и долго смотрит в потолок. Тишины очень быстро становится недостаточно. Ни она, ни тихая музыка, начавшая прорываться из колонки, не могут заглушить снова начавшийся в голове жуткий в своей реалистичности и невозможности диалог. Приходится подтянуть к себе и прижать к лицу подушку. На белой отельной наволочке останутся пятна от туши, подводки, корректора, пудры, но на то она и отельная, чтобы не извиняться за такие мелочи. А смазанный макияж можно будет и смыть чуть позже. Через подушку дышать становится сложнее, а звуки проникают с задержкой. Становится темно и душно, как в могиле. А от этого так горько и смешно, будто понял жизнь и от этого раз и навсегда разучился смеяться и плакать по-настоящему. С всё той же задержкой доходит переливчатая мелодия одной новой песни – звонок от её автора. Трубку снимает Джерри. - Привет! Да, видела. У меня. Лежит, проверяет теорию о том, что невозможно удушить самого себя подушкой. Да, конечно! О, обязательно! Номер 317, последний этаж… А, да, действительно! Ждём! Бемби не заставляет себя долго ждать. Уже через полчаса, за которые Джерри едва успевает сходить в душ, а Немо – один раз практически уснуть, в дверь с силой стучат. Дабы видеть, над чем гомерически ржёт, открыв дверь, Джерри, Немо даже приподнимает край подушки. Зрелище предстаёт действительно стоящее: неизвестно когда успев смыть макияж, Бемби поднимается к ним в пижаме-кигуруми в виде… Бэмби, оленёнка из Диснеевского мультика. Большие карманы на белом животике тяжело оттягивают две бутылки шампанского. Ещё две зажаты сшитыми в виде копытец полу-перчаток, которыми оканчиваются рукава. Пушистые ушки с чёрными кончиками на откинутом капюшоне касаются белых пятнышек на спине, а чуть ниже копчика болтается мягкий хвостик с белой изнанкой. - Прелесть какая! – отсмеявшись, комментирует Джерри. - Ага, - наблюдая, как коридорный вталкивает следом тележку, заваленную фруктами, овощами и сыром, Бемби деловито отстёгивает хвостик, оказавшийся небольшой сумочкой, достаёт оттуда расчёску, вейп и телефон. – Ревен подарила, у неё такая же, только ворона и у неё рукава как плед. - Ура! – засунув в рот сразу несколько виноградин, Джерри радостно хлопает в ладоши. – Пижамная вечеринка! Девичник! Ой, нет, нетолерантно… А как? - Небинарник, - бурчит из-под подушки Немо. Хорошее настроение девушки настолько заразительно, что желание умереть немного отпускает, хоть и недостаточно, чтобы принять вертикальное положение. По крайней мере, сейчас. - О, - правда, Джерри он этом, конечно, не в курсе. – Раз твой эксперимент прошёл удачно, и мы в очередной раз убедились, что задушить себя подушкой невозможно, позволь, пожалуйста воспользоваться наличием у тебя Y-хромосомы в целях создания атмосферы? - Чего!? – вот это уже заставляет всё-таки сесть и уставиться на хозяйку номера во все глаза, как бы ни слепил свет после уютной темноту холлофайберного плена. - Побудь мужиком и открой нам шампанское, - переводит, хихикая Бемби. Закатив глаза, Немо выполняет просьбу, после чего удаляется, чтобы умыться. Под слоем косметики обнаруживается, наверно, самый расстроенный человек если не в мире, то в этом городе – точно. Даже глаза становятся серо-зелёными, будто обычный серый оттенок растворяется в невыплаканных слезах, сворачивается, окисляется в горячи очередного фиаско. Хочется только верить, что шампанское, сыр и фрукты в компании с друзьями действительно помогут хотя бы отвлечься. - Ради хромосомного равновесия и полноты ориентационного разнообразия, - трещит Джерри, когда Немо возвращается к ним. Можно было бы, конечно, взять без спроса там же в ванной висящую на батарее футболку, переодеться и хотя бы частично поддержать пижамную тематику, но почему-то в последний момент сковывает странная брезгливость. Хватит на сегодня им обмена частицами ДНК выше крыши, - страшно не хватает Сильвестра! - Его в принципе не хватает, - деловито разливая шампанское по бокалам, параллельно догрызая яблоко, Бемби улыбается, но как-то грустно и рассеянно. Будто не всё рассказывает даже близким. Будто тоже носит маску, за которой не позволяет себе плакать даже, сидя ночью в ванне горячей воды. – Он тут на концерт ко мне приезжал. Стоит такой в вип-зоне, лапкой машет, а я стою и думаю, мне сейчас зарыдать или сначала позвать всё-таки… Проигнорировав предложенный бокал, Немо забирает целую бутылку, устраивается на полу, на типичном отельном, пушистом с виду, но уже отчаянно застиранном ковре. - Разбитое сердце, - комментирует Джерри, провожая эти телодвижения взглядом. - Ага, - ворчит Бемби. – Я про это разбитое сердце уже полгода слушаю каждый день. - Не каждый, - отложив по привычке любого владельца кошки на журнальный столик, а не бросив на пол, мюзле и пробку, Немо устраивается поудобнее с единственной целью – не сходить с этого места до утра как минимум. - Ну, не каждый, - Бемби жмёт плечами. – С периодичностью обновления его инстаграма… В повисшей на десять секунд недоуменной тишине слышно, как переговариваются, шипя, пузырьки в бокалах и бутылках. Наверно, если прислушаться, можно было бы услышать, как колотятся у обоих сцепившихся взглядами сердца. Каждому есть, что сказать и есть, что предъявить. С чем выпить это шампанское и что выплакать, когда градус в крови перевалит за разумный предел… - Так вы же от него отписались, - осторожно вклинивается, поняв почему-то слишком поздно, о ком речь, Джерри. А ведь она была в курсе с самого начала. - Представь себе, можно следить за человеком, даже не будучи на него подписанным, - вернувшись в расслабленную позу, попутно сцапав со столика свою электронку, сообщает Бемби. Номер наполняется сладким и вязким ароматом персикового чупа-чупса. Ненавязчиво кашлянув, Джерри встаёт, чтобы отыскать пульт от кондиционера, переведённого на зиму в режим вытяжки. Всё равно её присутствие в этом разговоре не обязательно. - Как не обязательно ставить в известность о своих чувствах того, кто дорог, да? – огрызается Немо. Бемби раздувает ноздри, собираясь вставить что-то не менее ядовитое, но Джерри успевает вернуться, чтобы остановить этот обмен любезностями. В конце концов, было очевидно, что скрытность и нежелание разбираться в своих отношениях с одной стороны и чрезмерная зацикленность с другой давно рисковали перерасти в полноценную ссору, и вот-вот могли это сделать… - Кстати, Бемби, у вас же с Сильвестром всё было? - Не в этот раз… - немного грустно отвечает Бемби, пару раз моргнув, отставляет опустевший бокал, наливает себе ещё, и можно заметить, как этот вопрос заставил задрожать крепко сжимающую бутылку тонкую руку. – Я для него только друг. - Почему ты так думаешь? – наблюдая за тем, как шипящая золотистая жидкость выплёскивается на белоснежные пальцы, а комнату с очередной затяжкой заполняет персиковым дымом, Немо не может не сравнивать их ситуации, не находить общих черт и не от того – не клясть себя за вопиющий конформизм. - Мы говорили об этом, - выдув через ноздри дозу ароматного пара, Бемби отставляет бокал и натягивает рукава киругуми на костяшки пальцев. Нервничает, трогательно и болезненно переживает каждое сообщение, каждый редкий звонок, каждый приезд. Подрагивает, съёжившись, пока, отставив бутылку, Немо перебирается ближе, обнимает за плечи, прижимает к себе, давая почувствовать: Там, где есть чувства, там, где есть дружба, там, где есть взаимопонимание, никогда не будет одиночества. Даже, если все вокруг отвернутся от них. - Ты не думаешь, что признаваться в своих чувствах и проживать их – больше похоже на проявление силы и свободы, чем твердить каждое утро, прежде чем взять в руки телефон «Мне всё равно»? – еле слышно, в самые волосы, в границу чуть отросших простецки-русых корней и благородно чёрных окрашенных прядей. Дрожь костлявых плеч под ладонями резко унимается. Бемби смотрит внимательно, повернув голову, будто видит впервые. В воцарившейся тишине, непробиваемой даже музыкой из колонки, почти слышно, как в голове проворачиваются заевшие шестерёнки. Звучит странно, совершенно не так, как они говорят друг другу, созваниваясь действительно практически каждый день. Звучит пугающе. Звучит странно. Звучит правильно. И мудро. - Я поговорю с ним ещё раз, - когда Бемби берёт снова бокал, руки больше не дрожат, а в голосе снова появляется тёплая улыбка. - Смотрите, что у меня есть! – убедившись в том, что конфликт исчерпан, Джерри тянется к большой спортивной сумке, стоявшей прямо на полу, достаёт небольшую коробку. – «5 Second Rule», отличная игра для небольшой нетрезвой компании! Я специально на английском купила! - И снова, - философски низким голосом отмечает Бемби, вылив в свой бокал остатки шампанского, - страшно не хватает Сильвестра: с его словарным запасом, мы бы вас в два счёта уделали! В первые 10 секунд Немо кажется, что пробуждению был виною острый приступ жажды, логичный после выпитого под закуску из фруктов и сыра. Второе сообщение, которое приходит вместе с короткой тихой мелодией, даёт понять, что это не так. Современный мир не позволяет никому потеряться в инфополе окончательно. Любого человека можно заблокировать где угодно, полностью ограничив его доступ к себе, оставив какую-нибудь неудобную лазейку, возможность при особенно остром желании докопаться, найти способ, вычислить, выискать и… Марко заблокирован везде, но сообщение, самая обыкновенная СМСка, коими уже и банки не пользуются, приходит беззастенчиво легко. Даже посмеяться хочется, хотя в сонной тишине и пьяной темноте предрассветного гостиничного номера, последнего на этаже, даже сбившееся дыхание уже кажется слишком громким. От яркости экрана сразу начинает болеть голова, хотя айфон моментально подстраивается под отсутствие освещения, но не учитывает похмельный гул в голове своего владельца. Зажмурившись, Немо считает до десяти и медленно открывает глаза. На этот раз зрачки успевают подстроиться, и сизый в ночном режиме экран не расплывается вместе с тёмно-розовыми буквами: Baby Lasagna (Marco, Croatia): «Встретимся у стойке, где, не спав почти что сутки, будет праздник, будут танцы, будто самый первый раз»* Слова из песни. В первую секунду до смерти хочется швырнуть телефоном в стену (Белла убьёт, это её подарок… но это потом) и, обидевшись уже окончательно, зарыться снова носом в краешек подушки, отвоёванный в течение ночи у на редкость сильной и упрямой по нетрезву Джерри, а потом, на утро не забыть заблокировать и сам номер и приказать себе окончательно забыть… Но это проще всего. Проще всего перестать сопротивляться, слушать белый шум постороннего мнения, которого прямо здесь и сейчас попросту нет. Но не способен на издевательство. Он не стремится обижать. Он глупый ровно настолько, чтобы на самом деле быть безобидным, но при этом быть способным на иронию. Иначе песня, пусть не с ноги, но открывшая ему дверь в мир сольного творчества, просто не возникла бы… Немо сверяет время: с момента, когда самолёт из Загреба вылетел в сторону неспокойной северной страны, как раз проходит чуть меньше суток. А, значит, возможно, надо спешить. И, если в лобби никого не окажется, совершенно точно уже перекрыть все лазейки социальных сетей и мессенджеров и выдрать любым доступным способом из сердца эту глупейшую надежду. Даже, если после этого у этого тела не останется души. Непосредственно у стойки регистрации не обнаруживается никого. Во внутреннем дворике, расхаживает, прижав к уху телефонную трубку и курит Андрей. Розовая майка и белые угги хорошо видны на фоне подтаявшего снега, а синий клетчатый халат мелькает как флаг. Из-под неплотно закрытой двери во дворик тянет морозом и сигаретным дымом. Хочется притормозить, выглянуть, стрельнуть сигарету, а, если окажется не слишком холодно или хозяин мероприятия окажется таким же дружелюбным, как хозяйка и пустит под крыло халата, постоять, поболтать… Но Немо только головой встряхивает. Не сейчас. Фойе пустует, как и прилифтовой холл. Коридорные и горничные, переговаривающиеся на странном, не похожим ни на английский, ни на французский, языке – не в счёт. Ещё минута, и, наверно, надежда окончательно перестанет существовать, и окончательно превратится в пресловутое «мне всё равно»... Сердце уже готово сжаться до такой степени, чтобы перестать биться, выдавить прочь ломкую, израненную душу, когда перед глазами чётко встаёт образ: тяжёлая штора, как кажется, отгораживает просто окно, блокируя зимние сквозняки, но, отдёрнув её, Алёна с удивлением обнаруживает нишу с маленьким столиком и удобным угловым диванчиком. «Офигеть, местечко для поцелуев у всех на глазах!» - смеётся девушка и поплотнее задёргивает штору. Закрыв глаза, Немо поворачивается, делает несколько шагов к искомой шторке. Тяжёлый тёплый габардин будто дышит сам по себе. Под пальцами чувствуется мягкий материал, лица касается дуновение ветерка: вернувшись из дворика, окончательно озябший Андрей захлопывает створку двери и, не глядя по сторонам, уходит в свой номер. Раскрытой ладонью через плотную ткань, прислушиваясь, принюхиваясь, пытаясь понять, какова вероятность, что мир всё же не настолько жесток, как может показаться, когда получаешь СМС со словами из собственной песни, Немо проводит больше минуты. Ровно до тех пор, пока голова не начинает кружиться, намекая, что алкоголь выветрился ещё не до конца, и стоять без опоры на холоде и с закрытыми глазами – не лучшая идея. Марко сидит на диванчике, в самой глубине ниши, лениво листая что-то в телефоне. С самого начала, с самой первой встречи на одном из пре-пати, сколько бы на нём ни было надето красного, чёрного, коричневого, ассоциировался он только с белым. И, вот сейчас, в полумраке ночного лобби, он, в белой футболке и голубых пижамных штанах, он выглядит правильно и абсолютно адекватно этой ассоциации. Походит чем-то на страшно замученного своими обязанностями ангела. Во всяком случае, если бы они существовали, выглядели бы именно так. - Ну, и где вечеринка, каких свет не видывал? – проглотив с трудом комок в горле, спрашивает Немо. Сил не остаётся вообще, но сесть не позволяет совесть. Или страх, что сразу пошлют куда подальше. Марко поднимает голову, откладывает на столик телефон. Синяки под глазами, припухшие будто от слёз веки, бледная до синевы кожа. Но улыбка всё такая же приветливая и тёплая. Сквозь неё легко читается, что человек это добрый и не злобливый, что он не способен на издёвки, не собирается никого специально обижать, а, если так получается, то исключительно от нелюбви думать наперёд. - Привет, - голос не менее уставший, чем внешний вид. Сразу хочется обнять, проводить в номер, отдать всё ещё теплящееся в груди тепло. – Садись, я хочу поговорить… Здесь нет провокаторши Джерри, здесь нет доморощенного психолога Бемби. Здесь нет даже Андрея, что мог бы при необходимости, на правах хозяина, разнять и успокоить их. Здесь только крохотное пространство с угловым диванчиком, на котором нет достаточно места, чтобы вести светскую беседу. - Предупреждаю, во мне бутылка шампанского и горсть орехов, - Немо садится прямо на стол. Слишком близко: на мгновение их колени соприкасаются, и по телу пробегает скорее неприятный электрический разряд. – На быструю реакцию, адекватные ответы и способность сопротивляться можешь не рассчитывать. - Бутылка виски, - иронично усмехнувшись, улыбается Марко. – А ел я последний раз ещё до концерта. Он не стремится вызвать сочувствия, но всё же вызывает его. Подавив тяжёлый вздох, Немо обыскивает взглядом фойе. Даже подозвать и попросить принести им хотя бы закуски некого. Впрочем, если Марко не сделал этого сам, значит, его всё устраивает. Разве нет? - О чём ты хочешь поговорить? Марко молчит какое-то время, собираясь с мыслями, смотрит вдаль, в сторону выхода. Там медленно падает, чтобы растаять утром, снег. Стабильный ноль, давление низкое, от чего алкоголь впитывается в кровь быстрее, а голова болит сильнее. - Я… Мне… - наскоро облизнув губы, он закрывает глаза, судорожно втягивает воздух. Хватает со стола телефон, цепляет пальцами бахрому на штанах Немо, отдёргивает руку, роняет, хорошо ещё, обратно на стол телефон. – Я скучаю. Я знаю, мы не общались толком, но… Прости меня. - Что мне нужно сделать сейчас? Подписаться обратно на тебя в инстаграме? – смотреть прямо на собеседника невозможно, закрыть глаза, значит сдаться, отвернуться – обидеть… И Немо смотрит, как еле заметный сквозняк перебирает влажные волосы Марко, а отсвет дежурного огонька играет на полированной поверхности тоннеля. – Ты представляешь, что тогда произойдёт? В чём нас обвинят журналисты? - Я не хочу ни с кем конфликтовать, - Марко смотрит на маленькую кудрявую прядку, оплетшую длинную серьгу и почти подрагивает от желания распутать их объятия. – Ни с тобой, ни с Бемби, ни с журналистами. Ни с комьюнити, ни с норм… другими людьми. Единственное, что мне сейчас нужно – нормальная, обычная жизнь, моё творчество, мои мысли, мой путь… - За обычной жизнью – к своей этот отмороженной Элизе, - Немо чувствует боль от того, как ядовито и обидно звучат эти слова, но остановиться уже не может. Этот человек должен чувствовать всё то же, что заставляет чувствовать других. – Вы, кажется, поженились? Поздравляю. - Мы снимали клип. Немо чувствует, что его окатили холодной водой. Выходит, то, что видишь в интернете совершенно не означает, что это происходит на самом деле. Марко сидит, низко опустив голову, рассматривает новенькую серую плитку между тяжёлыми старомодными кожаными тапочками на своих ногах. Левый стоит ровно вдоль линии стыка плиток. Правый – чуть косит, и Немо до дрожи хочется от души пнуть по нему, чтобы перестать насиловать чувство перфекционизма. Но вместо этого – протягивает руку и медленно, будто под водой или даже в густом и мерзком киселе, дотрагивается до вздыбленного мокрого тёмного ёжика. Невесомо, только, чтобы дать понять: Я всё ещё здесь. Я всё ещё тебя слушаю. Я всё ещё есть… - Я на тебя обратно не подпишусь, - едва касаясь, доводит рукой до шеи, а, отнимая, её, касается будто случайно тоннеля. Тяжёлый тёмный металл ловит на свою грань тень от пальцев и новый отсвет от дежурной лампы. – Я уж тем более не хочу дополнительных конфликтов: мне своей войны хватает. Марко кивает, поднимает голову, и Немо видит воочию, как дикая и безнадёжная надежда в его глазах превращается в уверенность и спокойствие. Даже будто усталые мимические морщинки расправляются… - Пиши мне, - только сейчас Немо замечает, как по щекам потоком текут горячие слёзы. Ну и пусть. Костюм на выброс, его после сегодняшнего дня уже ничто не спасёт, а остальное можно просто смыть. – Они не могут читать сообщения в личку, так что, пожалуйста, пиши. И я буду писать. И звонить, хорошо? Марко кивает в такт словам. После всего, что с ним творилось всё это время, от этого разговора на душе становится так горячо и свободно, как может быть только, когда после продолжительной болезни впервые выходишь в прохладный ещё по ранней весне, но уже вовсю цветущий сад. Будто свежим ветром непрошенные слёзы облегчения щекочут глаза. - Только разблокируй меня везде, пожалуйста, - осипло отвечает он, промокнув пальцами глаза. Немо кивает, сползает со стола. Теперь уже действительно пора идти. Собирать вещи, мыться, переодеваться и… - А что дальше? – будто читая мысли, Марко тоже встаёт. Убирает телефон в карман штанов, немного помявшись, неловко коротко приобнимает Немо за плечо, касается губами волос и, не сдержавшись, всё же высвобождает из плена кудряшек длинную серьгу. - В душ, в аэропорт, домой, - покрутив в руках свой телефон, Немо тоже убирает его, только сейчас осознавая, что держится за него, будто за спасательный круг. – Погладить кошек, купить сигарет и снова в путь… Марко молчит, заложив руки за спину, не глядя по сторонам, идёт к прилифтовому холлу, нажимает вызов. Им на разные этажи и, кажется, в разные крылья здания. Если целоваться, то только сейчас… - Когда мы увидимся? – новый приступ, но уже совершенно другой, острой горькой, но сладкой боли в голосе надо бы немедля поймать, излить в нотах и словах… - Я точно приеду в мае в Базеле, - криво, должно быть от той же нестерпимой боли невозможного счастья отвечает Марко. – А раньше, - жмёт плечами и шагает в холл своего этажа. – Я напишу.