Никакой сативы

— Блять, нет. Херня какая-то. Очередной смятый лист с наброском неудавшегося куплета летит в сторону и без того переполненной мусорной корзины, а Саша запускает пальцы в отросшие кудри – нервная привычка, оставшаяся со времен, когда на голове были красные дредлоки, ставшие самым узнаваемым символом его имиджа, и сжимает их у корней, недовольно сводя брови к переносице. Взглядом скользит по исписанному беглым почерком черновику, лежащему рядом, но не выцепляет из абстрактной массы строчек ни одного подходящего предложения, подходящего к тому, что задаст смысла песне, над которой трудится уже не первый день, и с разочарованным вздохом прикрывает глаза. В комнате практически абсолютная тишина, слышно только клацание мышки и приглушенные биты из динамиков наушников Димы, его битмейкера, работающего над сведением нового трека. Антураж будто бы и должен склонять к сочинению текстов, благоволя закрытыми шторами и синей подсветкой над потолком, но всё равно что-то не то, словно постоянно не хватает последнего и самого важного фрагмента в пазле очередной рифмы. Написание текста, как и фристайлы, так-то никогда не были чем-то непостижимым для Смирнова, обычно строки сами непринужденно вытекали из души на бумагу, создавая стиль, такой характерный для Фладда, в основном не вынуждая музыканта прибегать к помощи травки или алкоголя, от которых он пока тщетно, но усердно пытается отказаться. В последнее время особенно ничего не поменялось – нет ни туров по городам, ни интервью и съемок, ни внутреннего разлада, свойственного его музыкальной душе – сейчас Саша полностью предоставлен себе и своему делу. И всё же отчего-то приходится буквально выжимать из себя все оставшиеся соки высохших идей, в попытке найти остатки былого творческого подъема, ведь сроки нещадно поджимают и загоняют в угол, а муза никак не хочет возвращаться без привычного волшебного дыма в легких. Вот уже четвертый час попытки проникнуться вдохновением не венчаются успехом, желание продолжать эту канитель испаряется с каждой перечеркнутой строчкой всё больше, а раздражение лишь растет, отчего сосредоточиться становится и вовсе непосильной задачей. Приоткрывая глаза, первое, что он видит – настольные электронные часы, выделяющиеся средь прочей темноты, если не считать света монитора и небольшой портативной лампы, помогающей Саше видеть в этом полумраке, что вообще он пишет. Палочка на дисплее прямо на глазах меняет свое положение и выдает ровно 3:55, а в воспоминаниях тут же невольно всплывает период их совместной с Димой жизни, когда им довелось снимать эту же самую квартирку, которая для проживания уже особо и не используется, только разве что ради домашних концертов для своего круга и записи песен, а на тот момент за тем, чтобы иметь возможность беспрепятственно писать альбом. Днями напролет они фристайлили, выкуривали всевозможную траву пышными букетами, писали треки один за другим и не сковывали себя путами дедлайнов, в данный момент полыхающих на отсутствии вдохновения. Продуктивности и нескончаемости дури, как попытки абстрагирования, тогда не было предела. То время теплится где-то внутри приятным дежавю и ореховым привкусом конопли на кончике языка, чему музыкант невольно улыбается и откидывается на мягкую спинку дивана, предаваясь собственным мыслям. Где-то справа бурчит Димин уставший голос, в очередной раз нелестно и отнюдь не цензурно отзывающийся о программе, в которой тот сводит бит, но, несмотря на это, в отличие от Саши, у него дела идут куда лучше. И это невзирая на жалобы о том, что у него с таким образом жизни скоро задница примет форму компьютерного кресла и станет квадратной, ведь просиживать в нём более 5 часов ежедневно – то ещё мазохистское удовольствие. Да и вопреки своему спокойному темпераменту, даже его терпению едва не приходит конец, останавливаясь в буквальном шаге от взрыва, когда Смирнов в очередной раз остаётся неудовлетворенным получившимся битом, переслушивает его по миллиону раз, прося где-то сдвинуть на пару секунд, где-то замедлить, а где-то и вовсе вырезать и переписать почти полностью. Его перфекционизм в этом плане дотошный до удушения. Дима особо не препирается, только бормочет под нос что-то вроде «мертвого заебешь», но все равно терпеливо исправляет все, на что ему указывают, пускай и не слышит особой разницы. Раз Саше так спокойнее – пускай просит хоть стереть весь трек к чертям и переделать с нуля, битмарь выполнит, будучи одаренным невероятной усидчивостью, и, на счастье рэпера, желанием сделать для друга всё в самом лучшем виде. Очередная пара попыток рифмовки венчаются полнейшим провалом и внутренним крахом, поэтому Смирнов откладывает ручку, которую до этого крутил в пальцах, для себя явно понимая, что без дури, кажется, сегодня не обойтись. Да и Дима выглядит несвойственно самому себе нервным, а скверное настроение у обоих – залог очередного конфликта, на почве которого в последний раз они едва не сцепились, благо Серёжа втиснулся и настучал по мозгам, мол, взрослые парни, а собачатся словно малолетки за последний косяк за школой. Будучи гонимым этой мыслью, приходится подняться с уже пригретого места, чтобы добыть с кухни шмали, припасенной на такой кислый случай, которая непременно обязана подбросить парочку новых идей этой тусклой ночью. Кухня у них небольшая, зато уютная – как раз то, что нужно для скудных полуночных перекусов тайком, хотя и так всё понятно по полосе света под холодильной дверцей и шуршанием упаковок, да душевных разговоров под последнюю сигаретку, честно разделенную на двоих. У них с Димой связь особая, не каждому понятная и даже ими самими не до конца постижимая – та, о крепости которой многие могут лишь алчно грезить. А они и сами твердо убеждены, что в этой жизни их души встретились неспроста, слишком уж взаимодополняют они недостатки и невообразимо просто эскалируют достоинствами друг друга. В дальнем кухонном шкафчике у окна, скрытом от чересчур любопытных глаз гостей и не менее блудных рук, желающих исследовать полки во время очередной домашней вписки, находится герметичный контейнер с курительной смесью зелени, уже предварительно измельченной в гриндере, а на ум привычно приходит каламбур, ассоциативный с фамилией Димы, которым он непременно того подколет, получая в ответ предсказуемый посыл на орган, вдребезги разбивающийся о парирование в духе «на твой, что ли?». Бонг, повидавший на себе губ больше, чем можно подумать при первом взгляде, гордо местится среди стаканов и кружек, нескрываемый ни от кого, всегда под рукой и готовый задымить в любое время дня и ночи. Несколько раз его нечестиво роняли на пол, в порыве страсти сметая со стола и усаживая очередную девочку на его место, о чем говорят сколы у основания и трещина вдоль по мандштуку, что, как ни странно, не отбавляет от его продуктивности. Захватив контейнер с травкой в одну руку, а сосуд в другую, и, с явно приподнятым настроением, напевая под нос заевший мотив собственной песни, Смирнов направляется обратно в комнату, но в самом дверном проеме едва не сталкивается с Димой, очевидно не сразу обнаружившим его отсутствие. — Серьезно? — Ганджа скептично окидывает взглядом скудный набор "видалого нарика", а затем перемещает взгляд на серые глаза напротив, словно бы разглядывая ответ на этот умысел в чужих зрачках и лишь слабая ухмылка на кончиках губ выдает его истинную заинтригованность. — Казалось мне, кто-то хотел завязать. Саша лишь шутливо закатывает глаза, прекрасно понимая, что придется начинать весь свой путь аскетизма с абсолютного нуля. — Мне нужно расслабиться. Присоединяйся. С лукавой улыбкой подталкивает Ганджу плечом, намекая отойти в сторону и располагает всё на невысоком кофейном столике возле дивана, отодвигая черновики и несколько на удивление нетронутых пачек сигарет в сторону. О наполнении колбы париться отнюдь не хочется, поэтому в ход идет оставшаяся в бутылке вода «Пилигрим», за свежесть которой он не ручается, подметив её у битмейкера на столе. Судорожно искать гриндер тоже не приходится, табак уже готов быть забитым, чем Смирнов и занимается, аккуратно устанавливая его в шлиф. Им на двоих хватило бы и половины, но желание насыщенно оттянуться берет верх над рациональностью, и он заполняет колпак едва не до краев, исподлобья наблюдая за Димой, смотрящим в ответ с неподдельным интересом, который, сложив руки на груди, опирается о дверной косяк так, словно ему впервой видеть приготовление бонга. В самом деле, он тот ещё любитель различной травки, даже похлеще самого Саши, поэтому Смирнов с хитрой улыбкой подкидывает ему зажигалку, как бы предлагая зажечь первым во всех предполагаемых смыслах. Гандже предлагать дважды не требуется, он флегматично крутит пойманное огниво в пальцах и располагается на полу напротив рэпера, скрещивая ноги на манер Будды. Иронично находя свои взгляды близкими к его философии, какое-то время благодаря Диме квартиру украшали всяческие плакаты с индуистской тематикой, бесчисленные благовония в самых неожиданных местах и даже попытки воспроизведения индийской кухни. Правда, Смирнов подобного не оценил, когда после «Масалы» провел целую ночь в объятиях с унитазом, ведь Ганджа добавил слишком много острых пряностей, чего желудок Саши оценить положительно не смог. Впоследствии тому было наотрез запрещено не то что индийскую кухню повторять, но и в принципе к их еде прикасаться. Так с тех пор и повелось, Саша готовил – Дима добросовестно мыл посуду, сетуя на чужую бессердечность. Тонкие пальцы обхватывают бонг, левой рукой зажимая отверстия на корпусе, дабы дать дыму наполнить колпак. Одним отработанным до автоматизма движением Ганджа поджигает табак и сразу же льнет губами к горлышку трубки. Сладковатый дым, приторно оседающий на корне языка, мгновенно наполняет легкие с одним глубоким вдохом, струясь въедливой пылью по венах, покалыванием по кончикам пальцев и постигая разум мерной пульсацией висков. Смирнов нагло солжет, если скажет, что подобный видок не отозвался мгновенным жжением в область ниже живота, ведь такого изящного и непозволительно порочного Диму с этого ракурса он ещё не видел. Смог даже не успел раствориться в пространстве, а Сашу уже мажет нешуточно от одного только вида чужих губ, обхватывающих бонг так, что на месте трубки можно представить совсем иной предмет. Словно чувствуя на себе чужой, буквально прожигающий взгляд, Ганджа поднимает свои серые глаза, не утруждая себя оторваться от тяги, отчего Смирнов невольно выдыхает, будучи не в силах прервать этот опьяненный зрительный контакт с затуманенными глазами напротив. Слишком красиво и чрезмерно пошло, а Дима прекрасно видит, насколько его действия поддевают те сокровенные чувства в груди Саши, что заперты глубоко внутри под гнетом предрассудков. Он выпускает трубку изо рта и, перегнувшись через стол, плавно наклоняется ближе к рэперу, оставляя меж их лицами жалкие несколько миллиметров, прежде чем выпустить густой дым тому прямо в лицо, с ухмылкой наблюдая за тем, как зрачки напротив мгновенно расширяются то ли от непозволительной близости, то ли от желанного смога, проникающего в ноздри. — Прошу, — хрипло шепчет, придвигая бонг ближе к Саше. Смирнов даже не задумывается о том, насколько Дима сейчас пересекает рубикон тех мнимых границ, возведенных недвусмысленными намеками, которые не расцениваешь как прямой флирт, только бы не рушить тот хрупкий фундамент взаимоотношений, возведенный на той самой запредельной связи, что особенно раскрывается именно в такие откровенные моменты. Он откровенно разглядывает друга вблизи, акцентирует внимание на идеальной форме его губ и не спешит оттолкнуть Ганджу от себя, чтобы напомнить о рамках дозволенного в их ситуации. Только тянется к прибору, обхватывает трубку губами и втягивает седативный туман, ощущая, как столь долгожданное расслабление расползается ватой по легким, заставляя конечности неметь, пока мысли наконец уносятся в сакральные грани бессознательного, играясь там гротескными образами и фантазиями. Бесконечность несвязных идей проносятся шумным потоком в голове, он пытается ухватиться за них, но все старания утекают сквозь сознание и выходят вместе с дымом по губам, поэтому он отдает предпочтение очередной затяжке, желая пропитать каждую клеточку тела этими иллюзиями. Дима наблюдает за ним с кошачьим прищуром, подмечает помутневшие негой серые глаза, целиком и безвозвратно пленившие внимание. Взглядом скользит ниже, и только сейчас заостряет внимание на том, что на Саше его любимая футболка, которая за счет любви Ганджи к оверсайзу стекает плавными линиями по стройному торсу. Ему определенно идут Димины вещи, которые тот берет без спроса, особенно учитывая то, что всем известно, какой пресс и мышцы скрываются под тканью, ведь Смирнов свое тело прятать не любит. Особенно на концертах. Особенно дома. В особенности, когда они одни. По щекам жгуче бьет внезапным осознанием того, что его взгляд неосознанно и неприлично долго задержался на чужом паху, прикрытым домашними свободными штанами. Дима резко отстраняется, словно мгновением назад не пялился в открытую, возвращаясь на свое место под снисходительную улыбку на устах, оставшейся им незамеченной, благодаря полумраку комнаты, ведь Смирнов, в отличие от него, всё заметил. Мебель в комнате наверняка насквозь пропахнет куревом, впитает в себя мнимый аромат тлеющего чая, а хозяйке квартиры будет уже не впервой что-то подозревать после очередной жалобы соседей на излишний шум и громкую музыку по ночам, но оба клали на это. По ощущениям проходит не меньше вечности, как они не разрывают зрительный контакт, пока поочередно затягиваются, выдыхая дым в потолок. Возможно, дело в кайфе, когда хочется залипнуть в одну точку и постигать глубины своего разума, а, возможно, они вновь разглядели друг в друге то, что могут увидеть только в состоянии опьянения, когда все внутренние зажимы спадают к ногам, обнажая душу, когда становится всё равно, что это всё может казаться кому-то неправильным. Ганджа в очередной раз обхватывает губами трубку, но, зная, что Саша внимательно наблюдает за его действиями, не спешит затягиваться, а двигается дальше, буквально насаживаясь на неё горлом и стойко выдерживая прожигающий взгляд глаза в глаза. Подобное действие не может не оказать воздействия на орган, что заинтересованно дергается в оковах ткани нижнего белья, а Саша в который раз усомняется в своей ориентации, помещая свою натуральность под вопрос. Какого черта? Это же Дима, его друг, с чего бы ему возбуждаться, смотря на это? Безусловно, он никогда не был против геев и квир-сообщества, но сам никогда к ним не причислялся, считая себя полноценным гетеро. А сейчас у него буквально встает на лучшего друга, к тому же на парня. Разум, затуманенный дымом, наотрез отказывается адекватно анализировать ситуацию и проводить логические цепочки, поэтому лучшее, что приходит ему на ум, так это выдавить из себя лукавую улыбку и игриво похлопать ладонью по бедру, как бы приглашая Ганджу ближе. Тот же будто только этого истомленно и ожидал. Ни мгновения не колеблясь, Дима делает последнюю тягу, отставляя бонг в сторону и огибает стол, бесцеремонно опускаясь на колени у чужих ног настолько уверенно, будто пробует подобное не впервые. Саша даже не успевает осознать своего положения, когда Ганджа умещает ладони на его бедрах и принимается медленно водить ими вверх-вниз, параллельно потираясь щекой о чужое колено, словно самый нежный мартовский кот, как бы не решаясь подцепить край штанов и вопрошая безмолвного разрешения со стороны друга. Смирнов на это лишь закусывает губу, ведь такого исхода вечера он никак не мог предположить, но приподнимает уголки губ и покорно привстает, позволяя битмейкеру стянуть с него штаны. Острый взгляд серо-голубых глаз пронзает грудь насквозь, впиваясь своим сокрытым желанием в самые чертоги души и разливаясь обжигающим упованием по венам, пока Саша безмолвно наблюдает за действиями друга. У Ганджи во рту густо вяжет слюна, мешаясь с дымом, который тот так и не выдохнул, планируя оставить для самой сладкой части, но терпеть становится невыносимо. Он опирается ладонью о грудь Смирнова, чувствуя чужое сбитое сердцебиение кончиками пальцев и на собственный страх льнет ближе, касаясь мягких губ. Рэпер под ним томно выдыхает, а Диме только это и нужно. Он медленно выпускает дым прямо в поцелуй, параллельно с этим позволяя Саше углублять неуверенное соитие их языков, впервые пробуя друг друга так близко, так жарко. Чертовски неправильно, до невозможности странно, но ни одна из здравых мыслей так и не постигает благоразумия. Не сейчас, пока внутри наконец разверзается ощущение свободы и вседозволенности, пока горячий язык скользит по кромке зубов, а свободная ладонь скользит ниже, обхватывая твердный член в кольцо из пальцев через тонкую ткань нижнего белья. Хриплый стон на выдохе и смазанные поцелуи куда-то в шею битмаря, пока Дима в открытую надрачивает ему, не воспринимая всё происходящее реальностью. Вот он сползает обратно на колени, судорожно собирает дреды в небрежный пучок и задирает футболку на Сашином торсе, оголяя рельефные мышцы. Синий отблеск светодиодной ленты становится проводником к телу напротив, и Ганджа ведёт горячую дорожку языком вдоль кубиков пресса, пока рэпер задыхается под его лаской, выдавая сиплые ругательства. Смирнов пальцами в чужие дреды зарывается, прихватывая у корней, чтобы мягко, но ощутимо настойчиво направить ниже к изнывающему члену. Ганджа прикусывает резинку боксеров и тянет ткань вниз, наконец оголяя налитый кровью орган. Откровенно говоря, раньше ему не доводилось видеть членов, помимо своего собственного, к тому же в такой непосредственной близи у своего лица, поэтому на мгновение он замирает, разглядывая в полутьме выступающие венки и блестящий предэякулят на головке. Тишина между ними лишь способствует распалению и без того напряженной до беспредельности атмосферы, когда Ганджа обхватывает орган у основания и на пробу мажет языком по кончику, слизывая каплю предсемени с уретры. Саше далеко не в новинку нырять в чей-то влажный рот, но сейчас всё совершенно иначе, он не торопится получать от Димы глубже, жарче и непристойнее, лишь ненавязчиво помогает и направляет, ведя процессом настолько, насколько позволяет его позиция. Все предрассудки и мнимости мгновенно тонут в остатках здравомыслия, ведь влажное тепло чужого рта до одури хорошо обволакивает чувствительную головку, когда Дима, пренебрегая слюнявыми прелюдиями, старается начать вбирать и остальную длину, заставляя рэпера подавиться ласками и ощутимо глубже запустить пальцы в чужие волосы, пока танец юркого языка выписывает специфические узоры на уздечке. Дима ревностно желает сделать этот минет ещё более запоминающимся и особенным, чем то, каким тот является уже сейчас, поэтому судорожно вспоминает все приемы девушек с каждой просмотренной им порнушки и берет во внимание то, что с его собственным членом творили, который, к слову, уже изнемогает от отсутствия внимания и жаждет касаний, упираясь в ткань нижнего белья. Даже самый отъявленный извращенец не внемлет Сашиному удовольствию созерцания Димы в этот момент, такого порочного, но грациозного с членом во рту, смотрящего прямо исподлобья томным вязким взглядом, напоминающим затаившегося хищника, проверяющего потенциальную жертву на выдержку. С таким раскладом Смирнов вовсе не прочь преступиться своими взглядами на «правильную любовь», ведь если это будет означать таяние стылых ледников в сердце и вспышек настолько откровенного блаженства от простого неумелого минета, тогда он готов принять ядовитое лезвие порицания в самое нутро, дабы восстать с пепла предвзятости. Всё ради одного только присутствия Димы рядом, лишь бы он придерживался этого размеренного темпа, самозабвенно обхватывая головку и скользя губами вдоль по члену увереннее. — Так.. Продолжай.. — хрипло шепчет голосом, полным мольбы, наблюдая за тем, как его член исчезает в Диминой влажной полости. Ганджа прислушивается к вожделению Смирнова и продолжает в том же ритме, внимая хриплым вздохам, возбуждающих куда внушительнее, нежели стоны любой девчонки. В мыслях проносятся отголоски сомнений, мол всё это неправильно, противоречиво, но очередное постанывание на его действия отзывается в мозгу эффективнее всякой рефлексии и мгновенно стирает все навязчивые убеждения в прах. Напряжение меж собственных ног становится настоящей пыткой, и Дима больше не намерен так измываться над собственным телом, поэтому скользит рукой в штаны, принимаясь мастурбировать самому себе в сумбурном, сбивчивом темпе, ведь задача, находящаяся у него во рту сейчас намного важнее погони за личным оргазмом. Ганджа выцеловывает выступающие венки снизу-вверх и влажно обсасывает головку на манер чупа-чупсов, которые так любил Саша, вбирая её глубже, пока не ощущает, как кончик упирается в стенку горла, провоцируя природный рефлекс. Однако, выкуренная трава делает одолжение, ослабляя дискомфорт, оседающий в желудке, поэтому он смаргивает скопившиеся в уголках глаз слезинки и обхватывает основание чужого органа в кольцо из пальцев, беспорядочно двигая рукой в такт той, что в собственных боксерах. С каждой секундой самообладание всё больше крошится в пыль, оставляя после себя лишь обнаженную похоть, когда хочется, быстрее, горячее и грубее. Саше напрочь сносит все остатки трезвости, и он покрепче обхватывает копну волос на чужом затылке, начиная самостоятельно толкаться в узкое тепло, бесстыдно и грязно трахая Димину глотку, сопровождая эту самовольность тихой бранью с придыханием. Податливость и разгоряченность полости сводят обоих с ума, спуская всех демонов с цепей и заставляя Ганджу едва не давиться неумолимой пенетрацией начинающего саднить горла, хватаясь за Сашины бедра в поисках опоры и пытаться смаргивать проступающие слезы, вызванные природным рефлексом. Кислорода начинает катастрофически не хватать, легкие сжимаются в мольбе о вздохе, а Диме кажется, что внутри вместо воздуха всегда был только густой дым, который тот теперь пытается втянуть ноздрями. Темп нарастает, становясь почти животным, а Ганджа чувствует собственную слюну и предэякулят, стекающие по подбородку, пока рэпер лишь продолжает самозабвенно постигать экстаза. Апогей ощущений выжигает нутро и Саша достигает пика, изливаясь горячей жидкостью прямо в сокращающееся горло, практически вжимая Диму лицом в свой пах. Битмарь сразу за ним находит свою разрядку, спуская в ладонь с приглушенным стоном, что отдается сдавленной вибрацией по Сашиному члену, продлевая тому оргазм. Вкус семени во рту горчит на корне, и Ганджа отстраняется, выпуская чужой орган изо рта. Сперма оседает каплями на стенках горла, и он кашляет, кривясь от того, насколько терпкой она оказывается на самом деле. Пытаясь отдышаться, поднимает взгляд на Сашу, который выглядит слишком разомленным, постигающим волны своего посторгазма, откинувшись на спинку дивана. — Больше никакой сативы, — шепчет Ганджа, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Завязываем, — соглашается рэпер, всячески стараясь подавить в себе идиллическую улыбку.