маленькие звезды

— Эй, Эндрю. Боишься меня? Тихий шепот на ухо, от которого Эндрю вздрагивает, пока холодные пальцы касаются его колена под столом. Дрожь подавляют, но это ненадолго, и стоит пальцам чуть двинуться, чуть поползти выше, вызывая омерзительные мурашки, как ложка громко падает обратно в тарелку, заставляя Спира сразу же отдернуть руку. — Боже, Эндрю, ты чего? Попался кусочек перца? — Кэсс быстро подбегает к нему, и все её руки в пене. Пена мягкая, такая воздушная и невесомая... Она не отдает болью, как все остальные касания. Кэсс мыла посуду, но её пальцы всё равно бережно касаются его щек,— открой рот, милый. Она просит его не так. Она не просит его сказать пожалуйста. Она не заставляет его облизать её палец. Она просто смотрит, всё ли с ним хорошо, а после мягкий поцелуй остается на его макушке. Её глаза такие чистые, такие красивые и такие заботливые. А он хмурится. Наверное, он хотел потрогать выше. Как тогда.. Его глаза пропитаны похотью, брови сведены к переносице, пальцы постукивают по столу. Эндрю снова берет ложку в руку. Ему надо доесть суп, ему надо поесть, надо доесть, надо, надо.. Ему ничего не надо. Ему нужна только Кэсс, что услышит. Что придет и поймет, что её старший сын не такой хороший. Пусть она проснется от его крика в подушку, пусть она придет к нему, пусть увидит, пусть поможет, пусть.. Снова нет. Эндрю снова проводит полотенцам по своим волосам, зная, что мама не придет, он снова знает, что она не проснется, он снова знает, почему слышно, как дверь его комнаты открывается и закрывается, он снова знает, кто стоит за его спиной, и знает, как скоро его тело будет бить мелкой дрожью из-за всех касаний. — Эй-Джей. Ты специально это сделал, да? Тогда, за обедом? Специально уронил ложку, чтобы я тебя не касался, верно? — мерзкий шепот на ухо, и Эндрю морщится. Надо сосредоточиться.. махровое полотенце в его руках, чуть влажные после душа волосы, небольшой ветерок, что продувает его комнату. И руки. Снова эти руки. Они снова касаются его везде. По бокам, по ягодицам, стягивают с него эту крохотную ткань его белья.. он хочет сказать нет, он кричит это нет в подушку, но его охрипший голос не услышит Кэсс. Она не услышит даже скрип кровати и то, как мерзко рычит ему на ухо Дрейк. — Скажи пожалуйста, — он смеется. Да, потому что он знает, что это слово уже ничего не значит. И Эндрю знает, что если он скажет пожалуйста — ничего не изменится. Ему также будет больно, ему также будет мерзко, у него всё будет болеть завтра, но, может?.. — Пожалуйста.. И всё с крахом обрывается. Поясницу жжет, когда Дрейк входит в него одним быстрым толчком, слезы сразу же впитываются в подушку, как и его крик, пока две руки держат его сзади, не давая отстраниться. Кровать скрипит, и только подушка слышит повторяющееся из раза в раз слово пожалуйста, которое уже ничего не изменит. Эндрю уже ничего не слышит. В его ушах звенит, в глазах слезы, но он всё равно старается разглядеть звезды за окном. Вот они. Такие далекие, такие яркие и безмятежные. Он старается смотреть на них, старается не думать о толчках внутри себя, старается не чувствовать руки на своих ягодицах и этот мерзкий шепот рядом. — Ну вот. А ты каждый раз плачешь, — эти слова долетают до него как через дымку, и Эндрю наконец оборачивается. В глазах старшего брата ласка, забота, но он знает, что это обман. Салфетками проходят по его внутренней стороне бедер, стирая всю смазку и семя, пока какие-то тихо сказанные слова не долетают до собственного сознания. Интересно, а как там звезды? Почему они так далеки от нас? А почему он всегда рисует их как много треугольничков? Солнце — это тоже звезда, но оно круглое.. А может, когда он станет большим, он сможет полететь на одну из звездочек? Не сможет. Сейчас он даже не может перевернуться, что говорить о том, чтобы полететь куда-то. Его бедрами холодно, нужно натянуть пижамные штаны с машинками на ноги, но у него нет сил даже на то, чтобы поднять руки.. Он снова плачет. Ему больно. Он не может даже сесть, он не может даже лежать, он просто не может.. А сколько звездам лет? Вроде, в энциклопедии, которая стояла в гостиной у Кэсс, сказано, что звездам более четырех с половиной миллиарда лет. Значит, им так много, но они до сих пор живут.. А ему семь. И он не живет. Тупое лезвие прижимают к запястью, чтобы почувствовать боль где-то в другом месте, но не там. Или, может, ему больно где-то ещё? В душé? Так сказала однажды Кэсс. Может, у него болит именно там. Он грязный. Отвратительный. Мерзкий. Лезвие ещё глубже врезается в мягкую кожу руки, на которой ещё не зажили прошлые порезы, пока он пытается стереть с себя эти касания, но даже эти салфетки, которыми его вытирал Дрейк, до сих пор рядом с ним, тут, на его кровати, а простыни до сих пор пропитаны кровью. Эндрю правда думал, что это прошло. Он правда надеялся на то, что Дрейку наскучило. Он не прикасался к нему уже больше двух недель, вел себя как настоящий старший брат. А сегодня, на его день рождение, он принес ему кота. Маленького, черного. Такого грязного, смешного и мило мяукающего. Они весь день сидели во дворе дома и гладили этого котенка. Спир был рядом, но не касался его так, как раньше, он не пытался схватить его за бедро или пощекотать. Просто был рядом, придумывал вместе с ним прозвище коту, хотя они знали, что Кэсс не разрешит оставить его у себя. Эндрю правда думал. Эндрю правда хотел. В его руках книжка, подаренная ему на восемь лет. Она про звезды, про планеты, про Галактику... Он не знал, что Галактика, в которой он живет называется "Млечный путь", и её, кстати, видно из своего окна.. Всё снова рушится. Его маленький мирок, в котором всё было хорошо хотя бы сегодня. В глазах Дрейка та самая почти забытая похоть, и Эндрю хочет закричать. Вес тела на своих бедрах слишком тяжелый, пожалуйста, слезь с меня, Кэсс, помоги мне.. — Тшш, — его рот закрывают руками сразу же, как он хочет закричать, а Спир так рядом-рядом с ним. Зачем? Он всегда переворачивал его на живот, всегда был сзади, но что он хочет сейчас? И с этого ракурса не видно звезды.. — Это будет мой особенный подарок, — и его член оказывается в своем собственном рту. Эндрю давится, слезы обжигают щеки, хватка в своих волосах слишком болезненная, но хуже всего — взгляд, которым смотрит на него Дрейк. И звезды, он не видит звезды, звезды.. Кошмар. Просто кошмар. Миньярд проклинал свою память, проклинал свое детство, проклинал все свои воспитания, проклинал Дрейка и.. мяу? Да, рыжий котенок, что спал в его ногах. Похоже, кому-то тоже не спится. Это просто кошмар. Эндрю садится на кровати, чуть ероша свои волосы, пока холодный нос утыкается в его локоть. Да, его запястья пусты. Нет красных полос, а в лунном свете шрамы почти не заметны. И он видит звезды. — Эндрю? — хриплый голос, пронзительный взгляд голубых глаз, рыжая копна волос и шрамы на скуле. Да, это просто кошмар. Он дома, сейчас всё хорошо. Рядом с его рукой ходит рыжий котенок, а около подушки Джостена спит белый кот. — Спи, Нил, — пальцами проводят по рыжим кудрям, что после сна стали ещё спутанне, пока голубые глаза закрываются, и Миньярд только сейчас что-то припоминает. У наркомана сегодня была игра, перелет, он дико уставший, а Эндрю тут решил вспомнить пару моментов из детства. Кровать плавно прогибается под ним, когда он идет на кухню, а тело само выходит на балкон. Да, ему просто нужно покурить. Зажигалка щелкает, высекая искру, пока горький дым развеивается в атмосфере. Звезды. Галактика. Созвездия. — Это "Северная Корона". Вот там, видишь? Ближе к западу, — палец, на костяшке которого есть шрам от прикуривателя, указывает на созвездие, и Эндрю сразу понимает, что это за созвездие. Да, может, в какие-то моменты он благодарен своей памяти за то, что она такая хорошая, но сейчас он хочет стереть всё под белый лист. Он хочет, чтобы Нил показал ему звезды. Он хочет, чтобы Нил рассказал ему о каждом созвездии. Он хочет, чтобы Нил вспомнил, как его мать ориентировалась по этим звездам в бегах. Но ему не надо просить. Рядом есть Нил, который уже делает это всё. — Я сказал тебе спать, — пальцы касаются круглых шрамов на скуле Джостена, и Эндрю хочет задохнуться, когда к нему поворачиваются. В свете звезд голубые глаза стали ещё ярче, синяки под глазами будто бы делают их ещё больше, и ненависть гудит под шрамами. Просто кивок из стороны в сторону. Сейчас Нил не уйдет. Он даже не курит, а просто продолжает говорить о звездах, позволяя только своему хриплому голосу нарушать тишину между ними. И это нужно. Нужно осязать эту хрипотцу. Нужно осязать этот голубой цвет глаз. Нужно забыть о кошмаре. Хотелось пнуть Нила, но Миньярд боялся, что заденет кого-то из котов. Профессиональный спорт — это сложно, и сейчас спортсмен еле стоит на ногах после игры и перелета. Но всё равно стоит рядом и говорит ему о звездах только для того, чтобы ему стало легче. — Пошли, — сигарету выбрасывают щелчком с балкона, и боже, Нил шатается, когда проходит обратно в дом. Сука. Сказал же ему, иди спи. Но голубые глаза всё равно ждут, потому что знают, что стоит им пропасть — и ночной кошмар снова накроет с головой. Он уже падает на кровать. Он уже закрывает глаза от усталости. Но до последнего не спит, просыпаясь от дремы. Ему нужно, чтобы он тоже заснул, но после кошмаров Миньярд не спит. Или спит. Крутить на пальце кудряшку Нила было утомительно. Пора спать. Он спит. Без кошмаров. И он чувствует, как во сне Нил, случайно положив руку на его тело, одергивает её. Потому что он знает. Он знает про пожалуйста, про касания, про кошмары, про звезды. Он знает обо всем, и бережно хранит это, не позволяя себе сделать что-то, что хоть как-то противоречило бы его знаниям. Уже не звезды. Солнце светит за окном, но плотные шторы не пропускают свет. Нил, конечно же, спит. Слишком устал. Но Эндрю нет. В эту ночь он тоже спал, благодаря Нилу. Эта ночь останется в памяти ещё одним воспоминанием и напоминанием о том, как огромна ненависть к Джостену. Коты играются с солнечными зайчиками в коридоре, Нил сопит где-то слева, а его собственный разум и запястья чисты. Поцелуй остается на лбу, между рыжих волос, и их обладатель жмурится во сне. Давно хотелось сказать о том, насколько огромна любовь к тому, кто смог сделать так, чтобы он засыпал после кошмаров, но слово "люблю" они никогда не произносили. Хотя только они вдвоем знают, что эта ночь снова была проявлением этого чувства.