Не обнимай меня, мне страшно

—Виктор! Надрывный писк звучит почти зловеще. Угрожающе, в какой-то степени - если бы у Зсасза было в арсенале хоть что-то, чтобы пугаться. —Иди. Сюда. Немедленно. Освальд делает широкий (хромающий) шаг ближе. —Повторяю последний раз. Глубокий вдох. —Стой на месте и не вздумай дёргаться. Совершенно разочарованный, наёмник вздыхает: Кобблпот твёрдо вознамерился приручить его при помощи кнута и жала. И ему это не нравится. —У вас крайне загадочные проявления ласки, вам кто-нибудь говорил? Обычно призыв к привязанности не звучит как угроза. Ну... Если вы вдруг не знали, — убийца сообщает дружелюбно, покусывая резцами трубочку в молочном коктейле. Того, что с трудом удержал в немеющих пальцах после того, как его попытались прижать к чужому туловищу. То, что у Освальда как угроза звучало всё абсолютно, его как-то не особенно волнует - просто удивляет, не более. Должны же быть какие-то пределы. Они же всё-таки в обществе живут - обиженно думает Виктор, незаметно выбрасывая пустой стаканчик из-под напитка куда-то под диван. И тихонько, бочком пятится к двери. Пока его в порыве садистской нежности не успели заключить в панибратские объятия ещё раз. Самое смешное, Виктор решительно не понимал, почему именно он и за какие-такие грехи он это всё вообще должен терпеть. И если на последний вопрос он ещё худо-бедно может подобрать ответы - он уже был большим мальчиком и не верил ни в Санта-Клауса, ни в то, что люди умирают от ножевых ранений самостоятельно - то к первому у него были большие претензии. Почему, чёрт побери, именно он должен страдать от любвеобильности босса?.. Его физически и ментально отвращали любые проявления несексуального контакта между двумя человеческими тушами. Все-таки с Фальконе в этом плане было куда проще, вздыхает Виктор - тот обнимал только своих детей и только по большим праздникам. Он хоть и счастлив был считать себя членом семьи дона, но всё ж таки таким чётко очерченным границам был рад. Он передёргивается всем телом, стоит только припомнить произошедшее минуту назад безобразие. Когда его сжали в тисках конечностей, прижали всем телом к птичьим косточкам и зарылись острым носом в оружейные ремни на грудной клетке; Виктора и сейчас слегка подташнивает. Так что он передёргивается, фырчит яростно и отходит на пару шагов от Освальда: на всякий случай. Не переставая следить, чтобы последний не выкинул чего-нибудь ещё. Как оказалось, не напрасно - тот уже сбросил с себя изначальное оцепенение и теперь решительно надвигался по его душу. Со злым, упрямым взглядом тысяч разъяренных пингвинов. Зсасз встаёт в околобоевую стойку. —Не подходите. Всеми святыми заклинаю. Пож-ж-ж-жалуйста, — последнее слово звучит неестественно раскатисто. Убийца всегда был хорош в вежливых просьбах. Шершавый язык нитью слюны чертит на коже влажную полоску, а затем вновь по-змеиному скрывается за полоской губ. Это не диванный цинизм, ни в коем случае - Виктор хорошо помнит, как в бытие своей светлой юности отходил на пару метров от родичей во время прогулок, чтобы те не посмели даже сцапать его своими загребущими ручонками. Прохожие косились, взрослые рявкали - но ему плевать. Он просто шёл напролом в грязь и молился, чтоб вытаскивали его оттуда за шкирку, а не шею или (не дай бог) руку. Куда позже Зсасз доходчиво разъяснил идиотам, насколько важно считаться с его мнением по таким щепетильным вопросам. Без применения нетрадиционных методов ведения переговоров, разумеется - но тоже весьма понятно. Он умел быть убедительным. Когда хотел. И когда от этого зависело его жизненное благополучие. А теперь ему предстоит то же самое... Но уже с начальством. И по совместительству любовником, хоть киллер и не уверен до конца, что их позволено называть такими адекватными для приличного люда словами. Ну - он предполагает, то, что именно он делал под пингвиновым столом во время скучнейшего приёма очередных важных шишек, описывали их отношения красноречивый любых слов. И Виктор с чистой душой надеялся, что этого факта будет достаточно, чтобы войти в его положение… Если он и отказывался когда-либо от физического контакта, то лишь по той простой причине, что не мог выносить этого дольше секунды. Дыхание в глотке спирало, а тело начинало безудержно потряхивать в рвотных позывах; как при похмелье, только в сотню раз хуже. Отвратительно, но он ничего не может с собой поделать. Да и не пытается нисколько, откровенно-то говоря. Ещё ни один человек не горел желанием познакомиться с ним ближе, хмыкает Виктор. Потому что не доживал до этого гребаного момента. Освальд тем временем окидывает его раздраженным своим взглядом с ног до головы. Морщится, как от кислой дольки лимона во рту - а затем вдруг резко отворачивается от него в сторону туалетного столика. —Ты похож на зашуганного кота, которого кукожит, когда его пытаются отмыть от помоев, — саркастически замечает Пингвин, поправляя перед зеркалом галстук-бабочку. Зсасз рычит: точь-в-точь упомянутый кот. Разве что шерсть не дыбит в виду отсутствия оной по всему периметру тела. —Не мои проблемы, босс, что люди не понимают простого человеческого «не трогать меня своими клешнями»! Потом, спохватившись: —Без обид. У вас не клешни. У вас аккуратные лапки. И совсем уж тихо (почти неслышно): —Но их я тоже вполне могу отрезать... Справедливости ради, Виктор должен признать, что он далеко не всегда придерживался этого правила; на самом деле, он вообще считал себя крайне милосердным и доброжелательным гражданином - по четвергам в полнолуние високосного года. Поэтому обычно в случаях поползновений к собственному телу не отрезал чужие конечности, а всего лишь ломал. Он уже считал это манной небесной за все те ужасы, что люди пытались с ним сделать при помощи рук. Да сраная мать Тереза не настолько милосердна, как он - фыркает Зсасз, запихивая ладони поглубже в карманы утянутых брюк. Его тело - это храм. А вандалов в святыне положено учить хорошим манерам. Забавно: но обыкновенно все его немногочисленные товарищи (те, кому в принципе было позволено приближаться на метр к его телу) знали, что не стоит злоупотреблять такой милостью. Он ведь не общается с тупицами; так что и проблем с этим всем обычно не возникало... Конкретно сейчас, впрочем, проблема была всего одна - и довольно большая. Пингвин никогда не слушал того, что пытаются до него донести. Но Виктор все равно пытается. —Если вы обхватите меня снова, я вас поцарапаю. Очень сильно и, не побоюсь этого слова, летально. В подтверждение слов он небрежно проигрывает в пальцах ножом-бабочкой. Так ловко, играючи и умело, словно вылез прямо с лезвием из утробы матери. От нахлынувшего волной шока Кобблпот захлебывается на секунду слюной: —Я тебе поцарапаю! ПОЦАРАПАЕТ ОН, ВИДИТЕ ЛИ! Совсем страх потерял?! Лежать, Зсасз!.. —Вы мне ещё "апорт" скомандуйте, — бурчит наёмник; но перечить не решается: себе дороже. Когда птичка в таком буйнопомешанном состоянии, уж точно. А еще когда в глазах напротив он видит мерзкое, жалостливое разочарование - такое, какое бывает обычно у хозяев птицефабрик, разглядывавших бракованный выводок. Это ранило сильнее, чем вопли и сотня острых кинжалов пó сердцу. Присаживаясь на краешек дорогущего дивана, он почти что скулит. Был бы у него хвост, заметал бы пристыженно по обивке - пыль со всей матовой ткани собирая. Разве он виноват, что не понимает ценности чужих касаний?.. Он в этом просто не нуждался. А потому искренне полагал, что и такие, как Пингвиново Высочество, тоже. Что ж; угрюмое ворчанье. В просчёты закралась ошибка. В этот раз файлы программного обеспечения, отвечавшие за оценку окружающей действительности, дали сбой... Освальд Кобблпот был самым тактильным ублюдком, которого он только знал. И такая нездоровая тактильность его натурально пугала - нервный вздох. Виктор косится украдкой через плечо, радостный, что способности читать мысли у его босса пока не предвидится. К его удивлению, тот не делает попыток придушить его на месте - как, очевидно, собирался минуту назад. Лишь опускается рядом с ним на диван, заглядывая тёмными, глубокими своими глазами прямо ему в лицо. —Виктор. Посмотри на меня. Пристальный взгляд. Зсасз подчиняется. —Чего ты боишься? — шипение Освальда негромко, но и оно заставляет напрячься в попытке скрыть дрожь в запястьях. Пингвин вглядывается ему в глаза. Наёмник соскребает по закромам все силы, чтобы не отвернуть позорно голову. Нарочито небрежный, он старается улыбнуться: —Точно не вас, босс. От него, очевидно, ждут чего-то ещё - продолжения, полёта мысли или, на худой конец, какой-нибудь слезливой истории - но он молчит. Только зубы упрямо стискивает в каком-то своём, бараньем упрямстве. Не то чтобы ему вообще было, что рассказывать. Виктор и сам понятия не имел, откуда растут ноги у такой вот его особенности; это, стоило признать, никогда слишком сильно его не волновало. Пингвин наклоняется ближе. Барабанит пальцами по подлокотнику, щурится. Изучает. Какое-то время Кобблпот смотрит на него, пристально выедая этими своими изумрудными зрачками душу... А потом всё же сдаётся. —Боже, — он устало машет рукой, отворачиваясь, — Чёрт с тобой, чудовище. Проваливай. Мне надо отдохнуть от твоих истерик. Даже не вздумай меня беспокоить в ближайшие пару часов, голову к чёртовой матери откручу! —Вас понял. Не мешать вам наслаждаться уединением. Я очень умный, — Виктор скалит зубы в акульей ухмылке. Подходит к выходу - и оборачивается в последний, контрольный раз. Освальд определённо был самым странным социопатичным фриком, которые ему только встречались на своём жизненном пути. А встречалось ему, помимо собственной скромной персоны, не так уж и мало. У Виктора всегда была довольно насыщенная жизнь. Прикрыв за собой дверь, он выскальзывает неслышно за порог освальдовского кабинета. И морщит нос, размышляя, как бы аккуратней сместить фокус внимания начальства на другой, более податливый к ласкам объект. Тот, который не убьёт его за попытку притронуться к самому святому, что было у него в жизни. ...на следующий день Зсасз приволок в нелепо-вычурные покои особняка плюшевого медведя. Огромного, шесть футов в холке, толстого и мягкого. Наблюдая, как оный медведь тискается в чудовищно крепких объятиях, он чувствует некоторое удовлетворение: главное, что на его месте не он. Душу греет непривычным теплом, стоит только взглянуть на прелестную картину, и рука сама собой тянется к экрану мобильного – запечатлеть редкий момент спокойствия пингвинов в естественной среде обитания. Миленько. Какой же он всё-таки сообразительный, довольно щерится про себя Виктор, пока ленивой походкой направляется к массивным дверям выхода. Ещё одна проблема успешно решена. И на этот раз даже не настолько радикальным методом, коим он привык действовать во всех своих жизненных ситуациях. По его мнению, победу надо отпраздновать сочным молочным коктейлем и новой зарубкой на коже: перед тем, как мягкий медведь оказался в его распоряжении, пришлось застрелить по пути владельца игрушечного отдела... Виктор забыл дома кошелёк.