Очки и кружево

Андрей гнал машину почти на автомате. Руки на руле были стальными, пальцы — как тиски. Глаза — вперёд, даже не смотрел на неё. В салоне висело глухое напряжение, густое, как сигаретный дым, которого тут не было — но воздух всё равно жёг лёгкие. Он молчал. И это было хуже, чем крик. Катя сидела рядом, скованная, как будто чувствовала каждый миллиметр его ярости, которую он не выплёскивал наружу — он сдерживал её, и от этого внутри него гремели цепи. Наконец, на подъезде к отелю, он бросил: — Удивительно, насколько быстро ты забываешь, кто ты и где находишься. Голос — низкий, холодный. Без эмоций. Но под ним — вулкан. Катя молчала. Он не ожидал ответа. И не хотел его. — Думаешь, Александр тебя спасёт? — Язвительная усмешка. — Он слишком мягкий. Слишком добрый. А ты — не из тех, кому можно доверить мягкость. Ты слишком хорошо умеешь ею пользоваться. Он резко затормозил у входа в гостиницу. Вышел первым. Не открыл ей дверь — просто обошёл, зашёл в здание, зная, что она последует. Конечно последует. У неё не было выбора. И она это знала. Лифт поднимал их в номер медленно. Слишком медленно. Внутри Андрея всё кипело, но снаружи — он оставался ледяным. Холодная ярость — самая опасная. Когда дверь номера закрылась, он повернулся к ней. Спокойно. Тихо. — Сядь. Катя не шелохнулась. Он повторил, на этот раз с нажимом: — Сядь, Катя. Или я посажу тебя сам. Она подчинилась, села на край дивана. Он стоял напротив, руки в карманах, словно запер туда свою злость. — Я дал тебе свободу, — начал он. — Я дал тебе дни, когда ты могла дышать, двигаться, говорить. Я не трогал тебя. Уважал твоё время. Твою боль. Всё, чего ты удостоилась — это жалости. Но, как оказалось, зря. Он подошёл ближе. — Сегодня ты выбрала — не молчать. Ты выбрала — действовать. И ты выбрала — его. Он опустил голову чуть ближе, нависая над ней. Его голос стал тихим. Опасно тихим. — Значит, Катя, ты опять моя. И я буду относиться к тебе не как к "жене". Как к той, чем ты стала с первой минуты в том доме — моей собственности. И я лично прослежу, чтобы ты это больше не забывала. Он не ушёл. Наоборот — остался. Стоял в нескольких шагах от неё, глядя в упор. Дышал медленно, но слишком глубоко. В комнате было душно от тишины, которую наполняло только напряжение между ними. Катя подняла глаза, едва заметно. Андрей всё ещё молчал. Но в этом молчании была вся его ярость. Он шагнул ближе — размеренно, без спешки. Его лицо было каменным. Ни намёка на прежнюю «милость», ни следа того человека, что подавал ей завтрак в постель. — Знаешь, что хуже предательства? — проговорил он, склоняясь к ней. — Когда ты даёшь человеку шанс. А он плюёт тебе в лицо. Катя отвернулась, но он взял её за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты напомнила мне, кем ты была. Что ж… спасибо. Он не кричал. И именно это пугало сильнее всего. Она не сопротивлялась, не пыталась вырваться, когда он повёл её в спальню. Внутри было холодно, хотя окна были плотно закрыты. Девушка старалась не спотыкаться о собственные ноги. Андрей втащил Катю в спальню и швырнул на кровать. Упёрся руками по обе стороны от неё, удерживая как в клетке. – Что тебе было непонятно, Катя? – Голос у него словно лезвие бритвы. Одно неверное движение, и острый край рассечёт кожу, проливая кровь. – Андрей, – начинает Катя, но замолкает от одного взгляда этого монстра. – У меня есть правила, – рявкает тот на неё. – Их нужно соблюдать для твоей же безопасности. – Неужели? А я думала, ты меня похитил. Жданов стиснул челюсти, скрипнув зубами. Секунду он стоически молчал, а потом вдруг рывком вздёрнул её на ноги и впечатал в край стола. – Что ты творишь? Что задумала? Трахнуться со своим ненаглядным Александром, только чтобы подразнить меня? Катя начинает кричать, испугавшись окончательно, но Андрей резким ударом наотмаш заставляет её замолчать. Она беспомощно хлопает глазами, всё ещё не до конца веря, что это реально произошло, ощущая сильную боль на правой стороне лица. Долгий напряжённый выдох вырывается из его горла вместе с рыком. Катя вздрогнула, но не от холода. Далеко не от холода. А потому что почувствовала нарастающую ярость мужчины – как первые колебания перед землетрясением. Всего одна секунда передышки, и он развернул напуганную Катю к столу и нагнул вперёд, левой рукой надавив на затылок, вжимая лицом в столешницу. Другой рукой задрал её платье до талии и стянул с неё трусики. Андрей коснулся отверстия головкой члена, отчего девушка тихонько вскрикнула, запустил пальцы в её волосы, оттянул назад голову и проговорил, наклоняясь над своей жертвой: – Если хочешь вести себя как шлюха, то и обращаться с тобой я буду как со шлюхой. И резко вошёл в неё. Катя задохнулась собственным молчаливым криком. Жданов толкался в неё с такой силой, что стол затрясся. Он погружался внутрь и выскальзывал обратно скорее мощными, чем быстрыми толчками, и девушка всякий раз напрягалась, когда его член растягивал её, проникая глубже. Он заполнял её полностью, напряжённый до предела, а затем, опустив руки ей на бёдра, совершил последний мощный толчок с таким громким рыком, что Катя вздрогнула, ощущая, как мужчина переживает собственный оргазм, кончая внутрь, как пульсирует головка его члена, выплёскивая последние капли спермы. Андрей больше не был нежным. Не был терпеливым. Он забрал её, как то, что по праву считает своим. Грубо. Без сочувствия. Не оставив ни шанса на забвение. Катя не плакала. Не кричала. Просто лежала, как будто из неё вылили все звуки, все силы, все слова. Потом он поднялся, молча привёл себя в порядок и вышел из спальни, не бросив даже взгляда. Лишь глухо бросил через плечо: — Завтра с утра — совещание. Не опаздывай. Дверь закрылась за ним тихо. И только тогда Катя позволила себе вдох. Глубокий, болезненный. Но без слёз. Их не осталось. Утро было хмурым, словно отражение того, что происходило внутри неё. Катя проснулась резко — не от сна, а от тяжести. Лицо пульсировало. Она осторожно дотронулась до щеки и сдавленно вдохнула. Кожа под пальцами ныла, а в зеркале над тумбочкой виднелся тёмный, глухой след. Синяк. Катя открыла косметичку. С дрожащими руками попыталась закрасить синяк. Слой за слоем — тон, пудра, тени. Угол лица оставался чуть припухшим, но хотя бы цвет стал ровнее. Она знала, Андрей заметит. И знал, что заметят другие. Но ему было всё равно. Внизу, в ресторане отеля, он сидел уже с кофе и бумагами, как будто ничего не произошло. Только короткий взгляд — и еле заметная насмешка во взгляде. — Не переживай, — сказал он, отложив ручку и не глядя прямо. — Ты выглядишь вполне... прилично. Главное — не забывай улыбаться. Катя молчала, с трудом сглотнув горечь. Присела за стол, и, стараясь не дрожать, сделала глоток кофе. Он был крепким. Обжигающим. — Сегодня встреча с акционерами. Ты рядом. Ни слова, ни взгляда лишнего. Если кто-то спросит — ты споткнулась. Сама. Поняла? Она кивнула. Губы едва разомкнулись. Он встал, бросил салфетку на стол и направился к выходу. И снова, как всегда, она пошла за ним. В машине он молчал. Когда они приехали он помог ей выйти, приложив к её спине чуть больше усилия, чем требовалось — как напоминание. Как метка. Лишь один раз сказал: — Совет ждёт. А потом приедут журналисты. Придётся улыбаться. — прошептал он у самого уха. — Они должны видеть, что у нас всё прекрасно. Катя подняла голову. И улыбнулась. Лживо, выученно. Как умеют только те, кто давно разучился чувствовать. Офис встречал их как призраков. Удивление было почти осязаемым — сотрудники замерли, кто-то ронял ручки, кто-то вглядывался, не веря глазам. Катя ловила взгляды — одни с недоверием, другие с испугом, были и те, кто смотрел с каким-то нездоровым интересом. Они прошли в конференц-зал. Андрей — уверенно, твёрдо, как будто никогда не исчезал. Он сразу взял слово, говорил про «возвращение», про «второй шанс», про «новую эру». Она сидела рядом, почти не дыша. На автомате кивала в нужных местах. Совет директоров выглядел сбитым с толку, но в итоге — покорно кивал. Бизнес есть бизнес. Особенно если мёртвые вдруг воскресают. После встречи он отвёл её в другой конец этажа. — Твой кабинет, — бросил коротко. Катя вошла. Просторная комната, стеклянные перегородки, всё новое. Ни одной личной детали. Он зашел следом, повернул ключ в замке и положил его в карман. — Сиди здесь. Не высовывайся, пока я не позову. СМИ не для тебя. Пока ты — тень. Привидение. Она развернулась к нему: — Ты запер меня? — Я защитил тебя, — сухо сказал он. — Будь благодарна. — Знаешь, что хуже всего? — его голос звучал тихо, но в нем пряталась сталь. — Человеческая глупость. Предательство — это слишком громкое слово. Но когда тебе дают всё, а ты думаешь, что можешь просто так… играть в свободу — это уже личное. Катя опустила взгляд. Он подошёл ближе. Он закрыл за собой дверь. Щелчок замка ударил по нервам. Катя подошла к стеклу. Из кабинета открывался вид на коридор, в котором уже суетились люди. На лицах — тревожное оживление. Все знали. Все уже знали. Жданов жив. Его жена — тоже. Только теперь она была не женщиной, а аксессуаром в дорогом футляре.                                                                         *       *       * Катя сидела рядом с Ждановым на кожаном диване в просторной переговорной, перед ними — камеры, диктофоны, вспышки. Журналисты с блокнотами, микрофонами и лицами, полными лихорадочного интереса. В зале было душно от внимания, и воздух дрожал от напряжения. Андрей держался уверенно, даже изящно. Его голос звучал мягко, чуть приглушённо — как у человека, прошедшего сквозь ад и вернувшегося сильнее. Он красиво лгал: — После крушения мы оказались в труднодоступной местности. Никто не знал, где искать. Мы выживали как могли. Но именно любовь, — он сделал драматическую паузу и повернулся к Кате, — именно наша любовь дала нам силы. Мы были уверены: вернёмся. Вместе. Она кивнула. Коротко. Как будто заученная роль. Взгляд — вниз. Руки — сжаты на коленях. Каждый вопрос, обращённый к ней, — как укол. Её ответы были такими же лаконичными: — Да, это было непросто… — Главное — мы живы. Один из журналистов осведомлённо заметил: — Но ведь считалось, что вы… мертвы. Вас официально признали погибшими. Как вы смогли вернуться? — Чудо, — снова Жданов. — Иногда судьба даёт второй шанс. И мы его не упустим. Катя замерла. Этот голос, уверенный, гладкий — леденил. Она невольно взглянула в сторону стеклянной перегородки — в коридоре, по ту сторону, стоял Александр. Он не двигался. Его лицо было каменным. Челюсти сжаты, на скуле заходил желвак, брови сведены в одну линию. В глазах — боль, злость, ярость. Он смотрел на неё — прямо, жёстко, словно хотел прокричать сквозь толщу стекла. Катя вжалась в спинку дивана. Сердце пропустило удар. На миг всё вокруг исчезло — вспышки, голоса, наигранные слова Андрея. Остался только он. Александр. Тот, кто всё ещё борется. Кто не сдался. Кто здесь — ради неё. И она знала: сейчас всё изменится. Он стоял по ту сторону стекла, в коридоре, откуда открывался полный обзор на конференц-зал. Словно невидимый свидетель чужого фарса. Александр смотрел на неё. На Катю. Она сидела рядом с Ждановым, скованная, словно кукла, которую кто-то усадил в нужную позу. Казалась притихшей, сломанной. Её плечи были опущены, взгляд потухший, но не это пронзило его. На правой скуле — тонкий слой тонального крема. Но опытный взгляд Александра не обманешь. Он сразу увидел, что под косметикой скрыт синяк. Небольшой, но чёткий. И сразу стало ясно, что это — не случайность. У него в висках застучало. Пальцы сами сжались в кулаки. «Он поднял на неё руку», — мысли бились в голове, как пули. Он едва слышал слова Жданова, которые тот изливал на камеры: про любовь, про выживание, про «второй шанс». Словесный яд. Всё звучало красиво — но в глазах Кати не было ни любви, ни благодарности. Только немой крик о помощи. Александр чувствовал, как гнев затопляет грудь. Он с трудом стоял на месте. Хотел ворваться, схватить её за руку, вытащить, увести, прижать к себе и пообещать, что больше никогда — никогда — он не даст ей снова пройти через это. Но ещё он знал: это надо сделать аккуратно. Слишком аккуратно. Иначе всё сорвётся. Он глубоко вдохнул. Выдохнул. И, не отрывая взгляда от Кати, тихо, яростно прошептал: — Живой, значит?.. Ну ничего. Ты у меня скоро пожалеешь, что выбрал красивую ложь вместо правды. Он развернулся и ушёл. Пора было действовать. Александр распахнул дверь без стука. Кабинет Николая был почти пуст — только компьютер, стопка документов и чашка давно остывшего кофе. Зоркин вздрогнул, когда увидел его. — Воропаев? — он поднялся. — Ты что тут делаешь? — Сядь, — Александр захлопнул за собой дверь и медленно подошёл, не сводя с него взгляда. — У нас с тобой разговор. — Ты не можешь просто вот так… — начал Зоркин, но Александр прервал его резким движением руки. — Не строй из себя дурака, Коль. Я видел Катю. Видел, как она выглядит. Видел этот чёртов синяк. — Его голос дрожал от ярости. — И ты, ты, мать твою, был рядом. Ты знал. И молчал. Зоркин отвёл взгляд. Его плечи опустились. — Я… Я не знал, что всё так плохо. Я правда… Я думал, он просто… держит её под контролем. — Под контролем? — Александр навалился на стол. — Ты слышишь себя? Это не контроль. Это насилие. Он угрожает ей? Чем он её держит? — Угрожал, — выдавил Зоркин. — Сказал, что если она уйдёт, погибнут те, кто ей дорог. Что сделает так, что никто её больше не найдёт. Катя боится не за себя, она за других… — Брачный договор есть? — Александр выпрямился, лицо его стало холодным. — Что там написано? Почему она не может просто уйти? Зоркин потянулся к тумбочке, достал из нижнего ящика папку и положил на стол. — Вот. Копия. Я не должен был, но… — он взглянул на Воропаева. — Если ты сможешь её вытащить… Сделай это. Он сходит с ума, Саня. И она в ловушке. Александр взял папку. — Я её вытащу. А ты… — он повернулся к двери. — Молись, чтобы мне не пришлось потом разбираться с тобой! Дверь захлопнулась за ним с глухим звуком. Зоркин остался сидеть в кабинете, придавленный тяжестью произошедшего. Его ладони дрожали, и он не мог понять — чего в нём сейчас больше: страха перед Ждановым или стыда перед Катей. Александр тем временем шёл по коридору, будто глуша шаги тяжёлым напором гнева. Он не сразу заметил, что его ладони всё ещё сжаты в кулаки — так сильно, что ногти впивались в кожу. В лифте он открыл папку, глазами пробежал по страницам брачного контракта. Всё выглядело слишком аккуратно, почти безупречно — как юридическая ловушка, расставленная на годы вперёд. Пункт о недопустимости разрыва договора без письменного согласия обеих сторон. Пункт о недопущении разглашения частных обстоятельств брака. Отдельная статья о передаче всех личных активов под контроль мужа в случае "психоэмоциональной нестабильности супруги". — Гадина, — прошептал Александр, и его челюсти сжались. Он понимал: юридически Жданов подстраховался со всех сторон. Но в этом и была слабость — такой документ не подписывают без давления. А значит, можно доказать принуждение. Главное — найти лазейку. И людей, которые помогут её использовать. Как только он вышел из лифта, сразу набрал номер: — Алёна, это я. Собери команду. Нужен семейный юрист, который умеет работать с грязными делами. Пусть изучат этот договор — мне нужно знать, где мы его можем обойти, сломать, аннулировать. Он сделал паузу. — И ещё. Присмотри за Катей. Любая деталь. Любое движение. Мне нужно всё знать. — Всё будет сделано, — уверенно ответила Алёна на том конце. Александр вышел на улицу. Воздух был прохладным, небо затянуто тучами. Он глянул вверх, будто ища в этом хмуром сером куполе хоть намёк на ясность. Он знал одно: Катя больше не будет одна. Не будет пленницей в золотой клетке. Не будет игрушкой в руках больного эгоиста. Он заставит Жданова пожалеть о каждом дне их "счастливого возвращения".