Вечность и один день

      В замке почти всегда холодно. Замок выстроен из камня. Он стоит, возвышаясь, над городом, над тянущимися веками и смотрит на них свысока. Холодный и каменный. Флаги на его башнях всё время развиваются на ветру, своими гербами напоминая о правящей династии вечных. О династии вампиров. Иногда, особенно в плохую погоду, в замке слышен свист и завывание ветра. Хигучи порой кажется, что это снаружи плачет и скулит время, просится открыть окно и пустить его внутрь.       Но сегодня хорошая погода. На утреннем небе, окрашенном в нежно розовый, подернутом тонким шёлком туманности, нет ни облачка. Молодое солнце рассеивает туман и заглядывает в каждое окно в городе своими игривыми осторожными лучами. Оно добирается и до замка, щекочет плотные гардины спален и тонкими полосками света просачивается внутрь. Хигучи собирает одну штору, подвязывая её золотистым плетёным подхватом, потом вторую. Нетерпеливый солнечный свет тут же заполняет просторные королевские покои, освещая богатое убранство комнаты. Ему не добраться до главного сокровища спальни, и он беснуется, каждый раз натыкаясь на темные полупрозрачные занавесы королевской постели. Хигучи аккуратно ставит поднос с хрустальным графином с водой и стаканом на прикроватный столик, чуть отодвинув в сторону толстый подсвечник с золотыми гербами и завитушками, а потом приоткрывает занавесу, подвязывая её тонкой серебряной ленточкой. Солнечный луч тут же выхватывает фарфорово-бледное лицо и щекочет неплотно сомкнутые темные ресницы принцессы. Хигучи тем временем убирает вторую занавеску, а потом, заложив одну руку за спину, мягко касается чужого плеча в помятой ночной рубашке.       — Госпожа, — ласково зовёт она спящую, — пора просыпаться. Я принесла вам воды.       В глубинах роскошной постели, под теплым пуховым одеялом, где-то среди подушек слышится шуршание, потом совсем не королевский хрип, лёгкий кашель, сопение, и наконец первой протягивается рука. Воплощение изящества. Мечта и вдохновение скульптора. Тонкая белоснежная кисть, узкое запястье, острый локоток, утопающий в облаке рукава рубашки. Хигучи послушно вкладывает в протянутую руку стакан с водой и выпрямляется, наблюдая, как стакан тут же исчезает.       — Ваше Высочество, пожалуйста, не пейте лёжа, — мягко произносит Хигучи. Она говорит это почти каждый день. Почти каждый день ей в ответ протягивают пустой стакан. Хигучи на опыте знает, что её госпожа гораздо — несравненно — более мирная и покладистая, чем её брат, принц Рюноске, но никогда не позволяет себе забывать, что упрямство у этой династии в крови, и потому её предостерегающие слова каждое утро не имеют никакого эффекта.       После выпитой воды, когда по покоям разносится звук поставленного хрустального стакана на серебряный поднос, из-под одеяла высовывается сначала одна тонкая ножка, одетая в вязаный из самой теплой шерсти носок, потом другая, и наконец спящая принимает вертикальное положение, спуская ноги с кровати на пол. Растрепанные темные волосы, вылезшие из некогда плотно заплетенной косы, топорщатся в разные стороны, раскиданные по плечам небрежными локонами, и почти полностью скрывают лицо. Хигучи не нужно видеть его, чтобы знать, что её госпожа ещё спит. Где-то в постели осталась лента, которой она вчера завязывала тугую косу принцессы перед сном. Она найдет её в одеялах позже. Принцесса медленно потирает пальцами глаза и откидывает волосы назад, подставляя лицо солнечному свету. Хигучи понимает, что утро началось.       — Я слышала, витамин Д полезен, — сонно произносит Гин, жмуря глаза от света, и цепляет в улыбке аккуратными клыками нижнюю губу, чувствуя тепло на щеках. — Хигучи, ты знаешь, да?       Служанка уже сидит перед ней на коленях. Это их утренний ритуал: Хигучи бережно снимет сперва один вязаный носок с ножки, немного помассирует холодные пальцы, и обует её в домашнюю туфлю, обитую тёмно-синим бархатом, а затем проделает тоже самое со второй ножкой. Гин не была настолько избалованной, чтобы не суметь сделать это самостоятельно, но она знала, что Хигучи доставляет удовольствие лично сделать этот маленький обряд в начале дня. Служанке неведомо, какие трудности могут подстерегать её принцессу на нелёгком королевском пути, но если день начался с того, что она помассировала ей ноги — значит, все они будут принцессе по плечу.       — Витамин Д вырабатывается, когда на нас светит солнце, — продолжила Гин, смотря на голубое небо за окном. Должно быть, сегодня будет холодно. Хигучи не уточняет, кого она имеет в виду под «нас» — людей или вампиров. — Говорят, он улучшает работу мозга.       Хигучи только что закончила со второй ногой. Она ничего не говорит. Отвечает на слова молчаливым взглядом снизу вверх. Гин взгляд ловит и хихикает, понимая чужую мысль без слов.       — Ах вот ты какого мнения обо мне, — сквозь детскую улыбку отмахивается Гин и встает с кровати, оправляя помятую ночнушку, — я думала, ты меня любишь, а ты вон какая.       Хигучи подносит ей шелковый халат с кропотливой вышивкой белых цветов на спине и опять молчит, смотря на госпожу исподлобья. Гин смотрит на неё в ответ, сверху вниз, с улыбкой на губах и грациозно вдевает руки в рукава, накидывая халат на плечи. Не надо слов. Не надо ответов. Гин все знает сама. В покои заходит горничная с несколькими кофрами в руках, останавливается нерешительно в дверях и смотрит на Хигучи с немым вопросом. На тонкий профиль принцессы не смеет поднять и глаз.       — Ваше Высочество, — произносит Хигучи, легким жестом пальца руки прося горничную подождать, а потом склоняет голову перед Гин в уважении, — вам угодно сегодня серый наряд или голубой с плоским воротником?       Гин думает пару секунд, смотря куда-то поверх служанок, и чуть склоняет голову в бок.       — В такой солнечный день, пожалуй что голубой, — наконец отвечает она Хигучи.       Та жестом, не поднимая руки, указывает горничной повесить левый кофр на крючок у большого, увитого золотой рамой зеркала, а правый — унести. Вторая горничная семенит по стенке в ванную комнату, чтобы набрать теплую ванну. Когда за стенкой слышится звук льющейся воды, Гин проходит к кушетке у кровати и плавно опускается на неё, движением руки раскидывая длинные волосы по плечам. Хигучи подносит ей второй стакан воды. Она знает привычки своей хозяйки, её не нужно просить. Пока принцесса пьет воду, Хигучи берёт в руки простой, без украшений гребень из слоновой кости и начинает осторожно расчесывать длинные густые волосы.       — Выбираете наряды по солнцу, миледи, — с улыбкой говорит она, и Гин слышит безобидную насмешливость там, где незнакомец не услышал бы ничего, кроме вежливости.       — Настроение хорошее, — оправдывает свою сентиментальность Гин, с усилием пряча смех за хрустальным стаканом.       — Почему же, Ваше Высочество? — Хигучи выбирает не расчесанную часть волос и аккуратно проводит гребнем, разделяя на послушные пряди.       — Сон приснился хороший, — улыбается принцесса и ставит пустой стакан на пол у кровати, для этого чуть нагибаясь. — А тебе снятся сны, Хигучи?       — Снятся, миледи, — отвечает с ласковой полуулыбкой служанка.       — Хорошие?       — И хорошие бывают. — Хигучи заканчивает с расчесыванием волос и откладывает гребень в сторону. Мытье волос назначено на завтра, а значит сегодня она просто заплетет их в косу, обернет её пару раз на затылке и закрепит длинной королевской заколкой с большим белым цветком на верхушке, чтобы не намокли в воде.       — А бывают и?.. — любопытно уточняет Гин, чуть наклонив голову вперед, чтобы служанке было удобнее делать ей прическу.       — Бывают и плохие, миледи, — послушно отвечает Хигучи, умело продевая длинную заколку сквозь косу. Пальцами поправляет тонкие волосы на висках принцессы и, довершив, делает шаг назад.       — Что же за кошмары тебе снятся? — допытывается Гин, вставая с кушетки и осматривая прическу в зеркале. Об упрямстве династии Акутагава пора было слагать легенды.       — Разные, миледи… Глупости всякие, — уверяет Хигучи, стоя позади принцессы. Гин смотрит на неё в зеркале. Блондинистая голова служанки покорно склонена. Но из-под челки на неё поднимается взгляд карих живых глаз. Гин всё понимает без слов и позволяет себе улыбнуться. За неё переживает. О ней даже во сне печется.       — Прости, не хотела испортить тебе сон, — произносит принцесса и отворачивается от зеркала. На миг замирает, смотря как Хигучи склоняется в молчаливом поклоне, а потом проходит через всю спальню к двери в ванную, которую тут же отворяют с другой стороны. Горничная кланяется перед ней и торопится выйти, пятясь, не поворачиваясь к Её Высочеству спиной. Хигучи следует за госпожой, проходит в ванную следом и прикрывает дверь. Внутри тепло, от украшенной золотом ванны в центре комнаты поднимается легкий пар. Два маленьких витражных окошка под потолком плотно закрыты, чтобы не выпускать тепло наружу. По белому кафелю стучат низкие каблуки туфель Гин: она снимает с плеч халат и вешает на вешалку у ванны. Там же висит несколько полотенец. У противоположной стены стоит изящный туалетный столик с небольшим зеркалом и низким бархатным табуретом. Хигучи торопливо ставит рядом с ванной мыльницу и ковш с теплой водой, чтобы смывать мыло. Гин всегда моется сама. Никому не дозволено видеть её обнаженное прекрасное тело. Уж тем более нельзя его трогать.       — Ваше Высочество. — Хигучи отворачивается, собираясь выйти. Гин за её спиной снимает с себя спальную рубашку, немного разминает плечи и забирается в теплую ванную. Вода и высокие бортики полностью скрывают её.       — Хигучи, — тихо, по-особенному, зовёт её Гин и улыбается краешком губ, смотря, как подопечная оборачивается у самой двери. Как будто случайно принцесса чуть сгибает одну ножку, позволяя мокрой бледной коленке показаться над водой. Изящество фарфора над золотым краем бортика. Хигучи видит. Она сопротивляется смущению, но все равно краснеет и низко, отрывисто кланяется, торопливо удаляясь. Гин хихикает и откидывает голову на бортик, прикрывая глаза. Почти каждое утро. Почти.       Хигучи редко сопровождает принцессу в течение дня — зачастую они прощаются взглядами в коридоре у дверей в столовую. Обычно это последний искренний взгляд Её Высочества за день. Принцесса холодная и суровая, как и подобает члену семьи Акутагава. Иногда компанию Гин на завтраке составляет сам кронпринц Рюноске, её брат. Хигучи его боится до обморока, но старается держаться. Она не знает никого в замке, да и во всей империи, кто не боялся бы его. Недавно королевская семья пополнилась: наследник престола женился. Нового принца Хигучи тоже боялась, но по-другому, не так, как Его Высочества. Наслушавшись дворцовой молвы, у неё появлялось ощущение, будто никто из прислуги в замке, кроме неё, не боится этого странноватого белоснежного принца, и она не понимала почему — в конце концов, если он мог уживаться и сохранять мир с таким, как Акутагава Рюноске, хотя бы на публике, он заслуживал как минимум уважения.       Хигучи не сопровождает принцессу во время её редких прогулок в дворцовом саду. Хигучи не фаворитка, не советница, не компаньонка и уж точно не телохранительница — она просто служанка; лишь формально закрепленный за принцессой, взрощенный с детства в стенах замка фамильяр. Ей просто повезло не стать кухаркой или уборщицей. Хигучи верит, что это обычная удача, и её собственных заслуг в том нет. Она знает, что Гин никогда не подарит ей статус фаворитки, не подарит ей такую власть — не поставит перед взглядами двора, не поставит перед опасностью. Хигучи ей за это благодарна. Гин видела слишком много дворцовых интриг и слишком много общественных казней, хоронящих человека заживо. Не такую судьбу она выберет для «своей девочки».       Каждое утро во время королевской трапезы Хигучи возвращается в покои Её Высочества, чтобы прибрать постель и привести в порядок комнаты. Свое личное пространство Гин доверяет только ей. Хигучи это знает. Она осторожно собирает редкие длинные волосы по стенкам золотой ванны и сворачивает черный моток в бумагу, чтобы потом сжечь в ещё горячих углях в камине. Если её принцесса верит в то, что даже на ненароком оставленных волосах можно сварить зелье или наслать проклятие, стало быть, у неё есть на то причины, а значит Хигучи в это верит тоже, даже если реальной магии в жизни никогда не видела. Найденная совсем малюткой где-то на окраине разгромленной и сожженной дотла деревни некогда враждебного государства — сейчас давно ставшего частью империи Хииро-Аме, — Хигучи попала во дворец случайно. В замке дворцовые няни и опытные слуги приютили и вырастили её, как бездомного котёнка, воспитали вместе с другими сиротами с похожими судьбами. Вероятно, таков был приказ. Лучше знать людей, которые будут тебя обслуживать и следить за каждым твоим шагом, с детства. А следят слуги за императорами во все глаза. За свою короткую — относительно вампиров попросту крошечную — жизнь Хигучи успела с головой окунуться в яд дворцовых слухов, сплетен и интриг. Ошарашенная сначала, с годами она научилась в этом яде плавать, а потом и контролировать его, пресекая на корню любые попытки интриг против себя и особенно ревностно — против Её Высочества. Тихая и послушная перед господами, Хигучи умела поставить на место тех при дворе, кто слишком развязал свой язык, и помочь тем, кто попал в беду по несправедливости — за это она пользовалась среди прислуги уважением. Когда во дворце появился новый принц, прибывший из таинственного королевства Луны с одной единственной служанкой-девочкой, названной Кёкой, Хигучи тут же взяла её под свое крыло. Не сделай она этого, дворцовые интриганы просто бы сожрали её живьем, облизав острыми языками. Принц Накаджима стал любимой темой для сплетен в замке. Хигучи в тайне ему сочувствовала: пронести такое бремя сквозь целую вечность она бы не смогла. В этом замке наверняка жили привидения. Может, не в corps de logis, может, не в жилом крыле принцессы и не в крыле принца, но где-то в лабиринте узких лестниц и подвалов, где-то в тайных комнатах высоких мрачных башен несомненно должны были жить призраки. Хигучи в такие места старалась не забредать, а о призраках — не думать — ей достаточно было просто увидеть бледное лицо кронпринца. Несмотря на то, что большая часть её жизни прошла в стенах этого замка, она не могла назвать его своим домом. Всё здесь принадлежало не ей. Только в одном месте она чувствовала домашнее тепло — в покоях Акутагавы-младшей, когда та была рядом. Без неё даже эти просторные и уютные комнаты становились безликими и чужими. Хигучи выходит из спальни своей госпожи, держа подмышкой пушистый веник для пыли, и тихонько закрывает дверь. Ключ от покоев Её Высочества есть только у самой Гин, дворецкого и Хигучи. В трепетной заботе она носит его на цепочке на шее, скрывая под одеждой, и скорее отдаст свою жизнь, чем этот ключ.       В коридоре темно и пусто несмотря на то, что сейчас разгар дня. Она старается ступать тихо, но звук шагов упрямо отскакивает от мрачных стен эхом. В замке время течёт по-другому. Хигучи не сразу это поняла, но однажды, будучи уже совсем взрослой, в выходной день она спустилась в город на ярмарку — суету и гул площади ей не забыть никогда. Продавцы кричали, зазывая покупателей к своим лавкам, уличные музыканты пели, люди сновали из стороны в сторону. Все куда-то и зачем-то спешили. Вернувшись в тот день во дворец, Хигучи кожей ощутила замершее время этого места. Незачем и некуда было торопиться. Когда впереди вечность, ни больше ни меньше, что такое один час? В чём ценность одного дня, когда тебя ожидают сотни и тысячи таких же дней? Замок не был предназначен для людей. Это был замок вампиров. Она осторожно заходит в рабочий кабинет Гин, чувствуя, как стены провожают её взглядами. Они следят за каждым шагом, будто ждут, когда она оступится. На большом столе напротив камина как всегда бардак: раскиданные бумаги покрывают весь стол, скомканные листы лежат у ножек небрежно отодвинутого стула. Хигучи проходит к камину, чтобы выгрести угли, проверяя не осталось ли в них обрывков сожжённых вчера писем и документов — иногда она находит что-то, но сегодня ничего нет. Служанка делает это по просьбе Её Высочества каждый день. Сначала она посчитала подобную дотошность странной, но с годами жизненный опыт убедил её в необходимости такой простой предосторожности. Хигучи никогда не читала ни найденных обугленных обрывков, ни неряшливо оставленных бумаг на письменном столе. Порой её взгляд против воли падал на раскрытый текст, выхватывая какие-то слова, но каждый раз она корила себя за неосторожность и старательно прогоняла прочитанное из мыслей. В конце концов, настоящие секреты Гин были спрятаны очень далеко — дальше, чем простые смертные могли дотянуться. Хигучи никогда не посмеет даже подумать о том, чтобы прикоснуться к чужим тайнам — любопытство сварило в королевстве Хииро-Аме не один индюшиный суп. Она боялась не гнева госпожи, а той тьмы, что порой сквозила в её глазах. Эта стальная тьма скрывала в себе что-то пострашнее смерти, что-то такое, что смотрело на Хигучи из складок тяжелых гардин в кабинете Её Высочества; миражом проскальзывало в зеркалах; играло тенями вокруг зажженного ночью подсвечника и всегда поджидало за углом. В замке семьи Акутагава ничто не происходит «случайно» или «просто так» — каждый взгляд, жест и поступок имеет своё значение, и потому неосторожность слугам не прощается. Случайности — прерогатива людей. Гин не случайно оставляет документы раскиданными на столе, не случайно выбирает, что именно попадется Хигучи на глаза — так она общается с ней: без взглядов; без слов. Однажды Её Высочество оставила на столе раскрытым личное письмо, написанное каким-то далёким принцем другого государства. Половину текста погребли под собой по неосторожности разлитые чернила, опрокинутая чернильница лежала рядом. Принц писал о любви, возносил королевскую красоту, просил руки и обещал великие богатства своих земель. Хигучи сразу поняла, что всё это — чушь, потому ведь Гин и провела пером длинные линии чернил, перечеркивая чужую ложь. Лишь незапятнанным островком света, специально обведённые принцессой, проступали слова: вначале письма — «Ты», в середине — «я», в конце — «лелею надежду». Долго Хигучи плакала в тот день над письмом и прижимала его к груди, совсем заляпав платье. Только так, в море чернил, в словах, написанных рукой чужака, Её Высочество ставила Хигучи вперёд себя, позволяла ей быть с заглавной буквы, а себе — с прописной. По видимому её госпожа, обводя тушью слова, уронила одну горькую слезу: влажное пятнышко ещё виднелось на бумаге. Хигучи же глотала слёзы, оттирая эту тушь со стола. В тот миг, прочтя послание принцессы, она поняла, что открыв своё сердце, открыла ящик Пандоры. Она стояла и смотрела внутрь него, а на дне, вместе с надеждой, её ждала Гин. Но сегодня поверх документов лежало перо. Хигучи осторожно подняла его и опустила обратно в чернильницу, а потом взглянула на документ, лежавший на самом верху. Очевидно, что принцесса хотела обратить её внимание именно на эту бумагу — то было письмо от местного учёного. Был у них при дворе один учёный, по совместительству врач, который постоянно что-то открывал, писал трактаты по философии, архитектуре, следил за планетами и звёздами и среди слуг слыл за простого сумасшедшего. То, что учёный этот посвящал все свои научные открытия Её Высочеству, которую считал венцом творения природы, было известно каждому, включая саму принцессу.       Хигучи вгляделась с усилием в крючковатый почерк, стараясь разобрать слова. Акутагава-младшая решила помочь своей служанке найти важную информацию в тексте и потому жирно подчеркнула второй абзац. В нём значилось: «Я полон радости сообщить вам, что совершено новое невероятное открытие. Я нашёл новый тип микроэлементов, новый витамин! Именуя его по алфавиту, новый витамин я назвал ВИТАМИНОМ Д.» Хигучи не смогла сдержать улыбки — вот почему её госпожа говорила о витаминах с утра. Дальше в письме шли какие-то научные объяснения, которые вероятно представляли большой интерес для принцессы, но Хигучи едва ли могла разобрать слова. Предпоследний абзац был снова подчёркнут: «За недостатком биологического материала я не располагаю информацией касательно того, какой именно должна быть доза витамина для человеческой расы и для вампирской, но я с уверенностью могу утверждать, что пользу Витамин Д принесёт всем. Он поддержит работу мозга, увеличит активность, снизит процент заболеваний среди слуг, а также бесспорно сохранит вашу красоту». Хигучи закатила глаза, пропуская несколько строчек дифирамбов красоте принцессы. Письмо кончалось так: «Моя настоятельная рекомендация Вашему Высочеству и всем обитателям замка: проводить по возможности под солнцем десяток-другой минут, до четверти часа. О пользе ходьбы босиком по траве,» — Хигучи хихикнула, вспоминая, как её госпожа однажды на прогулке решила разуться, — «я уже писал вам раньше. Нижайше прошу принять к сведению мои открытия. Я смею в который раз пригласить Ваше Высочество на экскурсию в лабораторию, вероятно, вам покажется любопытным новые проекты, над которыми я тружусь денно и нощно».       Хигучи отложила документ в сторону и задумчиво улыбнулась. Что ж, намёк Её Высочества был ей понятен. Разве смела она ослушаться свою госпожу? Но и как выполнить эту просьбу, она не могла себе представить. Хигучи редко обедала в общей столовой для слуг на первом подвальном этаже — там всегда можно было нарваться на навязчивый разговор с менее приближенными к королевской семье слугами. В конце концов, ведь и чистильщику конюшен интересно послушать, что сказал за обедом новоиспечённый супруг кронпринца и как сегодня выглядит Её Высочество. Взяв на кухне полагающийся ей кусок пирога с курицей, она выходит из замка, стараясь незаметной тенью пробраться к королевскому парку. Мода на геометрически-правильные, спроектированные сады ещё не добралась до этих земель. Торопливо миновав ворота, Хигучи семенит к самой дальней от центральной аллеи тропинке и, почти срываясь на бег, устремляется к домику садовника в глубине парка, зажав завёрнутый в бумагу пирог подмышкой. Только сам садовник ходит этой заросшей тропой, но сегодня он занят клумбами у пруда в другом конце парка, так что Хигучи надеется остаться незамеченной. Тяжело дыша, она останавливается у домика и прислоняется к стене, откинув голову. Идеальное место. Никого вокруг. Сквозь дубовые кроны пробиваются солнечные лучи, освещая небольшую поляну перед ней. В лучах влажная трава будто светится, и Хигучи спрашивает себя с улыбкой, не открытый ли ученым витамин тому причина. Ногам в кожаных сапожках становится жарко и тесно, она неловко мнётся на месте, не решаясь. Если кто-то из слуг её увидит, будет невероятный скандал.       — Какая непозволительная наглость, — шепчет себе под нос Хигучи, жмурясь от стыда, — какой позор… Ради госпожи. Только ради неё.       Она резко наклоняется. Рваным движением расшнуровывает сапожки. Скидывает их с ног. Стаскивает чулки. Почти в отчаянии ступает на холодную траву и выходит на свет. По началу трава ужасно колется, а солнце неприятно слепит глаза, но с каждой секундой, проведённой на поляне, новые ощущения становятся привычнее. Отекшие вспотевшие ступни расслабляются и перестают ныть. Прикосновения травы будто пробуждают их, заряжая новой силой. Это тепло бежит по ногам наверх, через всё тело, наполняя сердце служанки солнечным светом. Она хихикает, прикрыв рот рукой, неловко подскакивает на месте, точно ребёнок, и жмурится, сдерживаю слезу радости. Ей вдруг кажется, что в жизни её ждёт ещё столько всего удивительного и интересного, что жизнь-то на самом деле только началась. Хигучи падает на колени, склоняясь, и касается лбом земли в молитве.       — Господи, — шепчет она, — спасибо.       Спасибо за эту жизнь; спасибо за ту любовь, что живет в сердце; спасибо за то, что каждый день разный и каждый день по-своему удивительный; спасибо за перемены, спасибо за то, что каждый час имеет ценность, ведь однажды наступит последний. Спасибо за то, что искать надежду, смотря вперёд сквозь вечность — не её тяжелое бремя.       По вечерам Хигучи готовит королевские покои к ночи. В десять вечера, каждый день она разводит огонь в камине и подогревает постель принцессы. Иногда Её Высочество приходит в спальню рано, около одиннадцати, а порой задерживается в своем кабинете или в покоях брата до глубокой ночи. Тогда Хигучи садится на краешек дивана перед камином и принимается за вязание, преданно дожидаясь госпожу. Никогда она не позволяет себе сомкнуть глаза раньше Её Высочества, даже если приходится ждать до трёх часов утра. Гин потом, конечно, ругает её и говорит, что Хигучи нельзя так нагружать себя. Но она никогда не изменит своим принципам.       Вот и сегодня принцесса задерживается. Колокола бьют полночь, прогоняя мурашки по спине. По ночам единственным местом, где желчный липкий страх оставляет Хигучи, являются покои Её Высочества. Примостившись на краешке дивана, она вяжет теплый шарф из шерсти. Это Кёке. За дверьми слышатся уверенные шаги и шорох — Хигучи узнает шуршание платья госпожи, — а потом двери распахиваются, и в спальню входит Гин. С таинственной улыбкой, сияет клыками. Хигучи вздрагивает и оборачивается, тут же поднимаясь с дивана. Этот миг будто замирает во времени. Хигучи кланяется принцессе, готовая упасть перед ней на колени: так прекрасна она в свете огня и собственной власти. Гин светится, её бледная кожа сияет, но не ярче блеска озорных хитрых глаз и ослепительной улыбки. Двери медленно закрываются за спиной. Принцесса повелительно смотрит в глаза служанке, будто позволяя ей наслаждаться своим обликом ещё секунду, после чего приветливо кивает.       — В-ваше Высочество, — молвит Хигучи, дрожащими руками крепко сжимая вязание. Акутагава-младшая проходит к камину, по пути оставляя на ковре неряшливо скинутые туфли, и осторожно сдвигает в сторону золотые часы на стене. Её тонкая рука вытаскивает из темноты тайника две бутылки вина и бокалы. Слышится клацанье стекла — вероятно там припрятано ещё вино. Гин кладет бутылки на диван и беспечно протирает бокалы подолом платья.       — Выпей со мной, Хигучи, — наконец говорит она. Это просьба, не приказ.       Хигучи замечает, как слова отдают терпкостью на языке. Гин медлит, глядя на служанку, и протягивает бокал:       — Пожалуйста.       Девушка встревоженно смотрит на свою госпожу, нервно сглатывает и кивает, забирая стакан. Спросить, что случилось, не решается. Принцесса тоже молчит. В тишине, нарушаемой потрескиванием брёвен в огне, Гин опускается на пол на расстеленную перед камином пушистую шкуру и берет в руки бутылку, чтобы откупорить. Оборачивается на Хигучи через плечо, глядя почему-то печально.       — Расшнуруешь мне корсет?       Служанка тут же подходит к принцессе, опускается на колени и, расстегнув на спине платье, берёт в пальцы кончик шнуровки. У Её Высочества всегда высокие требования к узкой талии — корсет затянут очень туго, так что Хигучи требуется приложить усилие. Наконец первый шнур сдвигается, и Гин облегченно вздыхает, расслабляясь.       — Оставь пока так, — шепчет она и оборачивается на служанку. Их лица слишком близко. Хигучи не смеет отпрянуть, но и скрывать смущения не умеет.       — Тут одна бутылка для тебя. Человеческое вино. А другая для меня. Особенная, — говорит Гин и поворачивается к Хигучи лицом, чтобы налить в её бокал.       — В-ваше Высочество, но как же я могу?.. — протестует она, взволнованно смотря на госпожу. — Вы что, я же всего лишь… Разве я могу из одного бокала с вами, В-ваше Высочество.       — Не болтай ерунды и не заставляй тебе приказывать, — отмахивается Гин, налив полный бокал служанке и теперь принимаясь за свой собственный. — Никаких больше Ваших Высочеств сегодня, хорошо? Уже наслушалась.       — Как пожелаете, миледи, — шепчет Хигучи, смотря на госпожу из-под чёлки.       — Ну, будем здоровы, — принцесса наливает до краев и, не дожидаясь Хигучи, опрокидывает вино в себя. Это совсем не в её стиле, но сегодня особенный вечер, Хигучи чувствует. Она осторожно пересаживается обратно на диван, пока госпожа смакует напиток с блаженно прикрытыми глазами, и ставит бокал на столик, снова принимаясь за вязание. В такие моменты, как сейчас, лучше позволить Гин быть собой, позабыв о приличиях. Хигучи тихонько отпивает из бокала и продолжает вязать, изредка посматривая на госпожу. Та через несколько минут медленно поднимает руку и вытаскивает шпильки из прически, распуская волосы. Хигучи порывается ей помочь, но принцесса останавливает её жестом. Она сама. Чёрные, как ночь, волосы падают на плечи, волнами струятся к полу. Гин медленно массирует пальцами голову и вздыхает, открывая глаза. Льет ещё вина в бокал и снова выпивает залпом. Печальное лицо, полное величия, освещает рыжий огонь камина.       — Ваше Высочес… — робко протестует Хигучи, откладывая вязание, но принцесса резко оборачивается на неё, сверкая темными глазами. В них пылает огонь.       — Госпожа, — тут же исправляется Хигучи и сжимает плотно губы, — может… может поведаете, что стряслось?       Гин отворачивается. Задумчиво смотрит на пламя за чугунной решеткой камина.       — Ничего не стряслось, Хигучи, — отвечает она. Не врёт. — В том-то и дело, милая моя, что совсем ничего не стряслось.       Раньше такая комфортная, сейчас почему-то вдруг колючая, тишина заполняет пространство между ними. Только Гин может её разорвать. И она разрывает. Чуть поворачивается к служанке, сжимая в пальцах бокал.       — В конце месяца брат устраивает бал. В честь женитьбы, разумеется… Знаю, что так положено, но как же не хочется, — Гин хмурится и трет пальцами лоб, будто у неё раскалывается голова, — ведь это опять все эти гости и разговоры. Мне на балах давно уже не весело. Будешь в зале разносить напитки, хорошо? Самое безопасное для тебя. Буду приглядывать за тобой…       — Спасибо, миледи, — слабо улыбается Хигучи, тревожно смотря на принцессу, — я не подведу.       — Да-да… — задумчиво тянет Гин, смотря куда-то сквозь служанку. — Господи, бедный принц Ацуши. Мальчик и так еле в замке справляется, а тут целый бал, да на его плечи. Он хороший, — её голос смягчается, почти по-матерински, — но такой неопытный. Столько всего пережил, а всё равно… Брат совсем его не жалеет. Впрочем, — Гин усмехается собственным словам, — можно подумать, он вообще кого-нибудь жалеет.       Хигучи кивает словам госпожи. Это правда. Кронпринц суров и требователен.       — Ты знаешь, я уважаю Рюноске, ему нет равных, но порой, мне кажется, будто в душе я на тысячи лет старше его, — задумчиво произносит принцесса. — Конечно, этого брака никто не хотел, но неужели… Неужели нельзя просто отдаться? Я знаю, брат никогда не сдаётся, он упертый, но разве необходима борьба с собственным мужем? Одна война уже уничтожила дом Ацуши, теперь они развязывают другую, чтобы уничтожить его душу! Почему не дать просто шанс другому и в кои-то веки перестать грызть друг друга? Как дети малые, ей богу. Цепляются по чём зря. Ведь их союз скреплён самой луной! Не понимают своего счастья. Они — смысл дней друг друга, не замечают, как на самом деле похожи. Почему не постараться скрасить свою вечность бок о бок, хоть немного? Никакой нежности нет в них. Особенно в брате.       Гин сжимает плотно губы от кислоты своих правдивых слов и качает головой. Наливает и выпивает ещё.       — Бедный, бедный Ацуши… Мне бы ему объяснить, как принцем быть, да только у каждой стены в этом замке по паре глаз и ушей. Принцесса учит будущего императора! Вот смеха-то будет. Бедный мальчик… По глазам вижу, что не любили его никогда по-настоящему.       Хигучи сдерживает навернувшиеся на глаза слёзы, так проникновенно и искренне госпожа жалеет Лунного принца, что и её сердце наполняется печалью и нежностью.       — Служанка его, Кёка, мне рассказала, что дома его никто не любил, миледи, — сочувствующе произносит Хигучи, — и даже никогда по имени не звали, что он почти его запамятовал. Представляете?       — Представляю, милая Хигучи, очень даже представляю, — отвечает Гин и смотрит служанке в большие карие глаза. — Ну а моё имя? Кто произносит в этом замке моё имя? Вся прислуга — «Ваше Высочество», кронпринц — сестрой зовёт, а когда язвит, то «Высочеством» величает. Ацуши — всё на «вы». У брата хоть есть кому его по имени звать, ну а я что? Скажи мне, Хигучи, кто будет звать по имени меня?       Служанка взволнованно сжимает пальцы на коленях и подается вперёд, сопереживая хозяйке и всем сердцем жалея её. Гин печально опускает глаза и вдруг озорно улыбается, сползает на пол, растягиваясь на шкуре, точно кошка. То ли её вино взяло, то ли сам дьявол. Хигучи осторожно следит за госпожой глазами, не пытаясь её остановить.       — Знаешь что, милая Хигучи, — тянет она, смотря снизу вверх на неё, а в глазах звёзды пляшут.       — Что, миледи?       — А давай… А давай ты меня по имени назовёшь? Всего раз.       Служанка давится воздухом, краснеет и прикрывает рот ладонью. В кончиках пальцев неприятно покалывает от нервов. Гин затеяла опасную игру, Хигучи в неё не выиграть. Она сдавленно дышит, пытаясь прийти в себя от шока. Это чистое бунтарство! Предлагать такое служанке! Наглость, позор, почти оскорбление. Даже мысль том, чтобы назвать Её Высочество по имени — полное нарушение любых правил приличия и общественных норм. С детства твердят глаз не поднимать на бледный лик вампира, а тут сама принцесса предлагает такое! Если бы кто-нибудь услышал! Никогда. Даже по приказу, даже под угрозой смерти, да хоть под дулом пистолета в мыслях не получится произнести заветное имя… Или? Слеза. Хигучи не может удержать одну маленькую слезу, которая плавно скатывается по щеке и неприятно стекает по подбородку. Она медленно убирает ладонь ото рта. Руки вдруг кажутся ей тяжелыми — ещё бы, ведь они повязаны верёвками мнений и суждений, скованы кандалами правил; ключ на шее будто на чугунной цепи висит — вот какова её ноша. Хигучи бы и рада кричать и бесноваться, выкрикнуть любимое имя так громко, чтобы все услышали, но сотни рук, которые она когда-либо пожимала во дворце, крепко зажимают ей рот. И если Хигучи откроет его, то они вырвут ей язык. Вторая слеза предательски катится вниз. За́мок смотрит на неё своими страшными черными очами и медленно разевает пасть. Зубы — чугунная решётка камина, длинный язык — огонь. Гин всё понимает сама. Стоит упасть чужим слезам, как она тут же смягчается в лице и поднимается с пола, подбирается поближе, укладывая голову на чужие колени.       — Прости, прости меня. Я не хотела тебя так напугать, милая моя, — бесконечно нежно шепчет принцесса и виновато улыбается, заглядывая в покрасневшие глаза напротив. Хигучи замечает, как чужая ласковая улыбка всегда холодных губ трепетно согревает её, унимая дрожь. — Давай ложиться спать. Разденешь меня?       Хигучи кивает и встаёт с дивана, незаметно вытирая глаза рукавом. Гин следует за ней, подходит к кровати и ставит ножку на невысокий табурет, поднимая подолы платья. Служанка, стараясь не касаться пальцами бледной кожи, отцепляет чулок от подвязки и аккуратно снимает его, тут же одевая ступню в вязанный носок — это она связала. У принцессы вечно мёрзнут ноги по ночам. Когда обе ножки переодеты, Гин поворачивается спиной к Хигучи, чтобы та полностью расстегнула верх платья и расшнуровала юбку. Снятую ткань она бережно откладывает на заранее приготовленную вешалку: королевский наряд очень ценен. Гин стоит перед ней в белье: не до конца развязанный корсет, из китового уса, надетый поверх нательной рубашки и пышные белые панталоны — обычно процедура одевания кажется принцессе скучной, но сегодня Хигучи замечает отчего-то смущение на прекрасном лице Её Высочества, и ей самой становится неловко.       — Сейчас сниму корсет, госпожа, — послушно говорит она, не смотря на то, что Акутагава-младшая и так прекрасно знает каждый её шаг, и подходит ближе.       — Тонкая ли у меня талия, Хигучи?       — Очень тонкая, госпожа.       Шнурки послушно распускаются в умелых пальцах. Гин поворачивается к ней лицом, чтобы было удобнее расстегивать бюск, и смотрит вниз, наблюдая, как Хигучи копается с самой нижней застёжкой, потом переходит к крючку повыше и наконец останавливается под самой грудью. Чувствуя непривычное, совсем не свойственное ей волнение, Гин боится вздохнуть лишний раз, пока служанка так близко. Застёжка наконец сдаётся — корсет легко отпадает от тела, и она вешает его к платью, а принцесса облегченно вздыхает, надеясь что её минутная слабость не была замечена. Хигучи всё видит и всё замечает, удивляясь поведению своей хозяйки, но не говоря ни слова — собственное смущение связывает ей язык. Время переодеть рубашку и панталоны на ночнушку: Её Высочество вновь поворачивается спиной и самостоятельно развязывает бантики рубашки на рукавах и груди: ещё одну подобную пытку ей не вынести. Потом медленно стаскивает рубашку через голову и откидывает в сторону. Белоснежная кожа покрывается мурашками. Гин чуть оборачивается, позволяя Хигучи видеть себя обнаженной. Это не первый раз — служанка знает, что её принцесса дразнится, но никогда не позволяет себе поднять взгляда. Вот и сейчас она покорно склоняется, протягивая ночнушку Гин. Та почему-то медлит. «Испытывает меня», — думает Хигучи.       — Хигучи, — зовёт её ласковый голос сирены, — скажи, ты мне друг?       — Нет, миледи, — честно отвечает она. Затылком чувствует чужое удивление. Глаза плотно закрыты. В таком поклоне долго стоять тяжело, но всё же перед соблазном устоять возможно.       — Почему же? — Гин ответ знает сама.       — Пожалуйста, одевайтесь скорее, госпожа, простынете ведь, — Хигучи позволяет себе посмотреть принцессе прямо в глаза, почти чрезмерно учтиво указывая на ночнушку в её руках. Гин проиграла — она смеётся и быстро одевается, после чего забирается в услужливо подогретую для неё постель.       — Доброй ночи, миледи, — с легкой улыбкой говорит Хигучи и, развязав полупрозрачные занавески королевской кровати, задувает подсвечник. Спальня погружается в полумрак — в камине теплится маленький огонь. Она собирается уходить — надо ещё отнести платье в гардеробную и приготовить завтрашний наряд — как вдруг тонкая рука раскидывает занавеси в стороны и цепко хватает Хигучи за локоть, притягивая к постели. Правду говорят, что с силой вампира человеку не сравниться. На чужом мизинце в лунном свете сияет фамильный перстень.       — Хигучи, — зовёт Гин. Голос будто не её, торопливый, нервный. — Хигучи, милая, останешься со мной на ночь? Пожалуйста.       Служанка удивлённо вздыхает, неуверенно смотрит на принцессу и сдаётся:       — Как пожелаете, госпожа. Зажечь свечи обратно?       — Нет, не надо. Присядь сюда, пожалуйста, — Гин выпускает её из хватки и похлопывает рядом с собой. Хигучи осторожно садится на покрывало и смотрит на свою принцессу в ожидании. За полупрозрачными шторами постели всё кажется совсем иным — будто из мира света она вдруг попала в мир теней, где нет чётких граней и ничего нельзя сказать наверняка. Никогда раньше она не замечала насколько большой была постель: принцесса всё время спала у одного края и никогда — по середине. Хигучи вскидывает взволнованный взгляд на госпожу и чувствует липкую, но такую приятную дрожь в коленях, когда Гин смотрит в ответ, не мигая — так пантера смотрит на свою добычу, затаившись перед прыжком. Руки госпожи тянутся к её лицу, проводят ноготком по шее и ласково гладят усталые девичьи плечи, а потом — будто случайно — подцепляют застежку платья на спине. Чёрная кошка подкрадывается ближе. Хигучи от удивления не может проронить ни слова, только глуповато вспоминает, что забыла заплести косу принцессе. Она чувствует, что должна убегать, ведь так положено добыче, но всё чего ей хочется — позволить себя поймать. И она сдаётся без боя.       —Я тоже умею раздевать, — почти беззвучный шёпот Гин режет лезвием тишину. Хигучи шумно сглатывает, чувствуя как густо краснеет. Прицел и финальный прыжок. Корсет развязан, верх платья скинут на пол. Добыча поймана. Сердце неистово бьётся в груди. Ни перед кем, кроме Гин, никогда и ни за что, она не показалась бы в одной нательной рубахе. Хигучи понимает: порядочная жертва должна быть напугана — но в когтистых лапах ей почему-то тепло. Принцесса подцепляет пальцем цепочку на шее Хигучи и усмехается, видя ключ. Ключ от сердца замка. Ключ от её серцда.       — Выполнила ли ты мою просьбу сегодня, Хигучи? — воистину королевским, повелевающим голосом спрашивает она.       — Д-да, миледи, — собственный голос кажется служанке чужим.       — Я хочу, чтобы отныне ты выполняла эти предписания каждый день.       — Как пожелаете, миледи, н-но позвольте спросить, зачем? — Хигучи чувствует, как над ней разевается зубастая пасть зверя. Но его дыхание греет.       — Чтобы сохранить твое здоровье и красоту, разумеется, — Гин ласково улыбается, отпуская чужую цепочку.       — Мою красоту? — удивляется Хигучи. — Н-но, госпожа, ведь я дурна собой... Ещё несколько лет и я стану старой девой. Зачем вы думаете обо мне? Ведь… Вы прекрасны, госпожа! Ваша красота цвела до моего рождения и будет так чудесно цвести после меня. Ваша красота вечна, зачем же вам моя?       Она искренне любуется изяществом пантеры, совсем не чувствуя опасности.       — Я всегда думаю о тебе, — вкрадчиво ответила Гин дрожащим голосом и придвинулась ближе, выходя из тени на лунный свет, так чтобы Хигучи видела её лицо отчетливо. На щеках лихорадочный румянец, клыки хаотично цепляют нижнюю губу.— Обещаю тебе, зоркий глаз заметит, что в день твоих похорон и навсегда после моя красота завянет. Я никогда больше не буду сиять так ярко, как рядом с тобой. Человеческие сердца горячи, потому вы сгораете так быстро. Но сердце вампира холодное, и чем старше ты становишься, тем оно холоднее. Однажды, я уже ощутила его мертвецкий мороз в груди. Я не хочу замерзать, Хигучи. Люди заботятся о близких, даже если те смертельно больны; люди заботятся о цветах, даже если осенью они завянут. Это делает вас людьми. Потому и я, вопреки всему, буду заботиться о тебе! Я стану человечнее!..       Опасность? Хигучи отлично знает, кто перед ней — это просто большая чёрная кошка, уже давно ею прирученная       — Уже совсем поздно, миледи, — ласково шепчет она, касаясь своей ладонью чужой руки. Гин тут же переплетает пальцы и крепко их сжимает. — Вам пора ложиться.       —Мне так не хочется спать сегодня, — трясущимися губами произносит принцесса, сдерживая рвущийся наружу плач.       — Если не будете следить за режимом, — мягко отвечает Хигучи, — то однажды заснёте так крепко и проспите так долго, что когда пробудитесь, я буду совсем старенькой.       — Не говори так! — всхлипывает Гин и отворачивается, вздрагивая. Служанка дает ей время взять себя в руки. Бедная-бедная кошка. — Я буду… Я позабочусь о тебе! Я буду очень о тебе заботиться до самого конца, я обещаю. Я клянусь тебе своим именем!       — О большем я не могу и мечтать, моя госпожа, — преданно отвечает Хигучи и целует фамильный перстень на мизинце Её Высочества.       Минута проходит в молчании. Лунный свет осторожно заглядывает за занавески царской постели.       — Хигучи… — шепчет Гин. — Ложись со мной.       Кошке так хочется, чтобы её позвали по имени. Карие глаза Хигучи в полумраке кажутся совсем чёрными. Она скидывает грубую обувь на пол, вылезает из подъюбников и забирается на кровать принцессы — пора согреть сердце замка, пока он не превратился в бесполезную груду камней. Ночь — царство вампиров, здесь нет места людским предрассудкам. Огонь в камине добирается до свежих щепок и разгорается сильнее. Где-то в океане подушек и море одеял, за полупрозрачными занавесями постели, в любовном бою света и тени слышится едва уловимое и нежное:

«Гин».