White tombstone

Лука чувствовал, как нарастает злость, тяжелая, давящая, будто бы она стучала внутри его грудной клетки в унисон с ускоренным пульсом. Он смотрел на ушедших полицейских и не понимал, правда? Это всё? Пара дежурных фраз, пара пустых взглядов, сухое "возьмите выходной", и никто даже не удосужился... попытаться? Мысли прервал скрип двери, наконец показался сам виновник. И вот что бесило больше. Герман не выглядел обеспокоенным, совершенно. Бальза цепляется взглядом за него, даже не думая, сделав шаги навстречу. Он тянет того за рукав, довольно резко решив сменить направление к "улице", где и отбросил его к стене. — Ты совсем с ума сошел? Поверить не могу, это ведь правда был ты! Что у тебя вообще в голове творится?! — тихо говорил Лука, пытаясь не повышать голоса, что звучало больше как шипение, — ты хоть понимаешь что сделал? — Что? — Герман едва не отшатнулся от стены, хмурясь так, будто Лука только что ударил его по лицу. — Совсем болван! — резко бросил он, приглушённым голосом, сдерживая эмоции, однако в его тоне уже чувствовалось раздражение. — Так, значит, вот как теперь с отцом разговариваешь? Мужчина бросил взгляд в сторону закрытых дверей, за которыми осталась Мия с Альвой, невольно поморщившись. — Сказали же, я никого не трогал. Ни одного доказательства, кроме слов женщины, которая, между прочим, помогала украсть пациентку. Ты хоть слышишь себя? Ты мне теперь веришь меньше, чем ей? Герман шагнул вперёд, уже почти вплотную к Луке. Взор был тяжёлым, но юношу то не спугнуло. — Думаешь, я настолько аморальный? Думаешь, я на это способен? — медленно проговорил он, нарываясь. — Раньше я молча сносил твои обвинения, потому что ты был зол. Потому что ты, мой сын. Но это.. — он резко вдохнул, сжав пальцы в кулак. — Это уже слишком. Зееман говорил так, словно его оскорбили, не уличили, не поймали, а ударили по самолюбию. Его праведная злость звучала почти убедительно, слишком убедительно. Однако чужое отрицание и ответная агрессия ничем не задели Луку, конечно же он не признается, сейчас он попросту лжет! Так нагло! Бальза не отступает, стоя на месте, пытаясь хоть немного поверить отцу, не получается. Он не отводит взгляда, почему это он вообще возмущается? — Дураку понятно что эта сраная больница всех вас прикрывает! Если бы она хотела тебя оклеветать, то даже не пыталась бы сделать это таким способом, думаешь она настолько дура? — Лука хмурится в ответ, даже не думая прекращать. — ты делаешь что хочешь, и она прекрасно понимает, что бессильна, но чтобы ты пошел на такое! Не топи себя в своем же дерьме, хоть себе признайся! Разгоревшийся на улице семейный конфликт мало кто слышал, да и видел в целом тоже, разговор вёлся приглушённо. И именно поэтому, Герман, не теряя времени, резко потянул сына за ворот рубашки, приблизив почти вплотную. Его голос был низким, хрипловатым. — Хватит. Ты не знаешь, как всё было, — процедил он сквозь зубы. — да она дура, которая испугалась не пойми кого и первым виноватым выставила меня. А теперь ты подхватываешь это, даже не усомнившись? Он на секунду замолчал, будто собираясь, затем бросил с нажимом: — У меня было алиби. Меня не было в больнице. Ни вчера, ни ночью, понял? Все твои обвинения полный бред. Он отпустил сына, на мгновение прикрыв рот рукой, словно сдерживая кашель. Голос сорвался на хрип, но он быстро взял себя в руки. — Я ничего не признаю. Ни сейчас, ни потом. И вообще хватит уже играть в благородство. Опять танцуешь под дудку Альвы, словно тебе по-прежнему пятнадцать. Ты хочешь думать, что лучше меня? Ну так нет, не лучше. Ты такой же. Если я мерзавец, как ты считаешь, значит, и ты недалеко ушёл. Бросил меня также, как твой чертов Альва! Парень скосил брови. Последняя фраза задела сильнее, чем ему хотелось бы признать. "Бросил меня также, как твой чертов Альва!" — слова застряли в голове, не столько из-за ярости, сколько из-за той странной, уязвимой обиды, что проскользнула в голосе. Впервые Лука задумался: отец ведь говорил о том моменте, когда остался ни с чем? В тех словах мелькнуло нечто большее, чем упрёк, старая боль, та самая, от которой Герман до сих пор уворачивается, но которую носит с собой. Он всегда считал предателями тех, кто не оставался рядом, кто выбирал другой путь. И сейчас младший тоже стал частью этого списка. Мысль показалась неудобной, даже жалкой, он быстро отмахнулся, не желая в неё углубляться. — Бред, — бросил Лука, стиснув зубы. — Алиби у тебя выдуманное, думаешь, она бы перепутала тебя с кем-то другим? Она не слепая, — он снова резко толкнул отца, впечатав того в холодную стену. — Я не такой, как ты. Я хотя бы не делаю ничего преступного. Я бы никогда не стал убивать, мучить, использовать людей, как вещи. И уж точно не стал бы насиловать. Так что нет, мы не одинаковые. Мама бы тобой не гордилась. Несколько секунд Герман молчал, и Лука уже почти надеялся, что его слова задели, внесли хоть капельку благоразумия. Но нет, вместо этого тот вдруг коротко хмыкнул, и вскоре этот звук перерос в лёгкий, веселящий смех, не сдержанный, резкий, срывающийся с губ так, будто он давно ждал повода. — Конечно, ты бы не стал, — усмехнулся мужчина, вытирая уголок глаза. — Только вот ты уже это сделал. Ты забыл? Ты помогал мне. Ты сам держал скальпель, когда Изабель лежала под лампой. Сам чертил надрез, сам смотрел, как она дрожит. Что это, Лука, если не соучастие? Он медленно выпрямился, почти мягко оттолкнув сына. — Мы оба разочаровали бы её. Один –безумный, никому не нужный учёный. Второй – наивный мальчишка, который выполняет всю грязную работу, а потом делает вид, что всё это было не по-настоящему. Либо что это не его рук дело. Как там, удобно сидеть на двух стульях сразу? — Зееман склонил голову набок, говоря едко, без раздумий. — Хочешь быть хорошим? Поздно. Поздно? Все эти слова... Речь Германа, она будто... гипнотизировала. Заставляя ощущать вину на себе, он переводит тему, слишком плавно и быстро, заставляя его замешкаться. Лука сводит брови домиком, но он был.. прав, в каком-то смысле, он прав! Дыхание сбилось. Внутри всё скручивалось от злости и.. от стыда. Потому что часть сказанного была правдой. Он правда помог. Правда делал то, о чём теперь молчал. И правда боялся признаться, даже себе. Но последняя фраза всё перечеркнула. Окончательно. Она была не просто мерзкой, она была торжествующей. — Ты наверняка думаешь что я эгоист, что многое себе позволяю. Но, может, в будущем поймёшь меня, даже если не будешь родителем, то станешь замечательным братом. — лёгкий намёк, мнимая откровенность, проекция ложной теплоты, сбила Луку с толку, вызвав когнитивный диссонанс. Бальза очнулся от оцепенения резко, как от резкого удара током. Два быстрых шага, и он уже сзади. Хватает отца за воротник, резко, без промедления, отшвыривает в сторону. Пока тот даже не успевает обернуться, слишком поверил в собственную победу. Герман падает с глухим грохотом, а Лука, отмахнув с руки пыль, со всего размаха врезает ногой в живот. — Да как ты вообще смеешь такое говорить?! — выдох вырывается вместе с криком. — Ты в край конченый ублюдок! Как я вообще мог звать тебя своим отцом?.. Зееман нахмурился. От боли всё тело моментально сжалось в судороге. Он едва не захлебнулся воздухом, опершись локтем о землю, но не в силах сразу подняться – скривился, прижимая ладонь к животу. Он выглядел жалко: плечи сгорблены, один глаз сощурен от боли, губы под маской приоткрыты, но слова не шли, лишь тяжёлое, рваное дыхание. Лука стоял над ним, сердце колотилось где-то в горле, как будто выламывая рёбра изнутри. Однако старший не потерял гордости даже пав. Сплюнул кровь, и тихо, почти пренебрежительно ответил: — Придурок. Нашёл ссориться из-за какой-то шлюхи. Пациент даже не понял, как сорвался. Реальность, выдернулась как провод из розетки. Руками было гадко, ноги пошли вперёд сами. Одна, вторая, удар за ударом, без разбора. Всё слилось в бешеную, неостановимую вспышку. Это все глушило мысли, пока собственные крики не слились с хрипами Германа. Он не чувствовал времени. В голове крутилось только одно: "Это он. Он всё испортил. Он всё разрушил. Это он виноват." – Повторял это себе, шептал, сипел. Сам себе, без остановки. Рот пересох, губы потрескались, а он всё бормотал: "Это он, он, он." В коридоре что-то зашуршало, потом знакомый голос: — Бальза, немедленно! Прекратите! Но парень не слышал. Или слышал, но как сквозь толстую стену. Не обернулся. Не ответил. Только дышал тяжело, рвано, будто изнутри разрывал воздух на части. Рука Альвы схватила его за плечо. Лука вздрогнул, но не остановился. Лишь когда тот вцепился сильнее, дёрнул, почти с силой оттащив от лежащего тела, он пошатнулся и отступил. Запнулся, глянул вниз. Герман почти не двигался. Лежал, сгибаясь, держась за живот, пока кровь шла изо рта, окрасив медицинскую маску в темно алый цвет, и пол пятнами. Лука всё ещё дышал быстро. Зубы сжаты. Ноги болели, но он даже не смотрел на них. Смотрел только на отца. И никак не мог понять, когда именно всё пошло так. Когда именно он утратил осознание происходящего и себя, и когда именно рядом оказался доктор. Вероятно если бы не он... Лука так бы и не вернулся. Лоренц втолкнул его внутрь, почти силой, не грубо, но с твёрдой решимостью, которую пациент уже узнавал. Психиатр выглядел измотанным, но всё ещё держался. Закрыв за ними дверь, он повернулся к юноше, взял за плечи, чуть наклонился ближе. — Тише, все. Хватит, — голос звучал спокойно, без осуждения, но твёрдо. — Не нужно применять насилие за насилием. Он сделал короткую паузу, глядя в глаза, не давил, но не отпускал. — Я понимаю, вам больно. Но сейчас, давайте просто подумаем, что делать дальше. Камер в больнице нет, значит, ничего не зафиксировано. Покаместь мы бессильны, давайте просто поможем Мие, хорошо? Вы поможете Мие? Лука несколько раз медленно кивнул, словно подтверждая услышанное, но в глубине души его сознание ещё оставалось затуманенным, словно под гнетущим туманом аффекта. Сердце колотилось беспорядочно, дыхание хоть и приходило в норму, но все ещё оставалось резким и прерывистым, казалось, что каждая мысль растекается и ускользает, не оставляя опоры для разума. Его глаза оставались устремлёнными в стену. Лука отчаянно пытался уловить тот момент, когда контроль был окончательно утрачен, когда его собственное тело перестало слушаться и стало инструментом разрушения, а разум, чужим ему пространством. Он не мог понять, где он был в этот миг: был ли это он сам, или кто-то другой, владеющий им и мыслями. Всё, что оставалось, глухое ощущение пустоты и стыда, смешанное с мимолётным страхом перед тем, что случилось. Внезапно, на шум среагировали несколько медсестёр и санитаров, выскочивших из близлежащих коридоров. Они торопливо направились к месту происшествия, переговариваясь между собой, напряжённо и с тревогой в голосах. Возникла суета, кто-то спросил, что случилось, и услышал в ответ усталый и твёрдый голос Альвы, указывающего в сторону улицы: "Окажите первую помощь". Команда медиков без лишних вопросов принялась за работу, быстро организовав пространство вокруг пострадавшего и готовясь к дальнейшим действиям. И как к не счастью, в этот момент неподалёку появился управляющий, сопровождаемый Джозефом, его помощником, фигура, внушающая своим взглядом дисциплину и контроль. Управляющий холодно оглядел ситуацию и сразу обратился к Лоренцу с требовательным вопросом о причинах инцидента и мерах, которые будут приняты. Доктор, собравшись с силами, объяснил состояние Луки, подчеркнув, что срыв был аффективным, непреднамеренным, и что он берёт на себя ответственность за дальнейшее наблюдение, прося не применять чрезмерные меры, которые только усугубят положение. Управляющий внимательно выслушал, затем, хоть и с явной настороженностью, дал согласие, позволяя Альве контролировать ситуацию дальше. Но вот Джозеф, хоть по виду и был против, промолчал. Мия сидящая в стороне, тихо наблюдала за происходящим. Её глаза неотрывно следили за юношей осмелившегося дать отпор своему отцу, за его напряжённым лицом и пустым, словно безжизненным взглядом. В этих глазах не было привычного огня или даже осознания, это пугало. Бальза казалось, совсем отключился от окружающего мира, уставившись в белую стену напротив, будто пытаясь спрятаться от всего, что произошло, или от самого себя. Это неподвижное молчание вызывало у Мии странное, холодное ощущение тревоги.

***

Оба оказались в ординаторской, медсёстры и врачи были заняты своими обязанностями, поэтому никто не мог постоянно оставаться с Мией. Остался с ней лишь Лука. Ситуация с отцом постепенно стабилизировалась, первая помощь была оказана, и напряжение, казалось, немного спало. Их больше никто не тревожил, все стало... Снова тихо. Мия устроилась на мягком диване у окна, прижав к себе подушку, её глаза иногда скользили к Луке, который сидел неподалёку, всё ещё словно отстранённый и погружённый в собственные мысли. В комнате было тихо, лишь изредка слышался приглушённый шум больничного коридора за дверью. Альва, словно пытаясь немного разбавить атмосферу, тихо копошился в одном из ящиков кухонного стола. Он вытащил оттуда коробку с чаем, положил рядом несколько книг, аккуратно расставил чашки, указывая. — Вот здесь чайник, сейчас закипит вода. Здесь лежат книги, если захотите отвлечься возьмите. Бальза, Останетесь с ней ненадолго? Мне нужно уйти на работу. Младший ещё немного растерянный, но уже лучше контролирующий себя, медленно кивнул: — Да, могу. Лоренц улыбнулся, тихо благодарно глядя на него. — Спасибо. Буду скоро. С этими словами он вышел из комнаты, оставив Мию и Луку в спокойном, почти домашнем уголке больницы. Где кроме шума электронного чайника, не было ничего. Да и он вскоре начал свистеть. Бальза аккуратно разлил горячий напиток по чашкам и поставил одну из них перед Мией. Он всё ещё не знал, как вести себя с ней, и невольно часто смотрел в её сторону, не понимая, стоит ли вообще пытаться заговорить. В голове путались мысли, боясь сказать что-то не то или добавить беспокойства. Сев рядом, он тяжело выдохнул, чувствуя, как груз произошедшего давит на него с каждой секундой. — Может, вам действительно стоит немного отдохнуть, — произнёс парень тихо, не отводя взгляда вниз, — мне жаль, что всё так вышло.. — Спасибо Бальза, все в порядке, — промолвила та, сделав небольшой глоток напитка. — мне тоже жаль, — неожиданно призналась медсестра, не поднимая глаз, — я первая с ним связалась, мне не стоило этого делать, простите, – Мия вспомнила ситуацию с Изабель, жизнь которой она сознательно обрекла на ужасные страдания, которые... Даже не стоили того. — Из-за него пострадала не только я. — Вы хотели как лучше. — А сделала только хуже, — с горечью возразила Мия. — Если этот ребёнок появится, я не собираюсь делать аборт. — Что? Нет, зачем? — Лука потряс головой заявление девушки, заставило его ужаснуться, отчётливо вспоминая слова Германа, которые вызывали в нём ещё больше раздражения. — Он именно этого и добивается. Не нужно вынашивать.. что-то подобное... Вам не нужен этот ребёнок, поверьте, это не стоит того! Девушка посмотрела на него холодным, безэмоциональным взглядом и вновь сделала глоток. — Если я сделаю аборт, то, возможно, больше никогда не смогу иметь детей. Родные не поймут, и мать тоже.. Наверное, это какое-то наше семейное проклятие, — она прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться под воздействием тёплого мятного чая. — У меня нет выхода, да и как мне говорили... Я буду хорошей матерью. Буду благодарна если вы проверите в меня. Бальза грустно опустил глаза вновь, слова дамы имели смысл, но разве будет смысл такого, нежеланного ребенка от такого мерзкого человека? Уж лучше не иметь детей, чем иметь детей от него. Лука молча наблюдает за девушкой, пока она медленно расслаблялась на диване, постепенно погружаясь в сон, сохраняя свои убеждения. — Это всё равно неправильно, — наконец пробормотал он себе под нос, опускаясь на пол, чтобы облокотиться о сам диван. Если она всё-таки выносит ребенка, то они будут родственниками? Поверить только, — Герману ведь к чертям не сдался этот ребенок, если он конечно будет. Так нельзя.. — Не говорите Альве, — в последний момент добавила шепотом медсестра, не брав в счёт остальные рассуждения. — пожалуйста. Лука кивнул в ответ, молчаливо дав себе обещание. Много различных мыслей нахлынули на него от одного только взгляда на спокойную Мию. Как можно было пойти на такое зверство? Парень невольно поставил себя на место отца, нет, даже представить сложно, он бы такого не сделал, и в голову бы не пришло! Он множество раз поправлял плед которым накрыл спящую девушку, с сочувствием наблюдая за ней. Наверное, нужно было ударить Германа сильнее, да пониже, чтобы такого точно не повторилось. В ординаторской всё постепенно стихло. Мия, утомлённая и опустошённая, склонилась на подушку, медленно проваливаясь в сон. Её дыхание выровнялось, пальцы всё ещё обнимали тёплую чашку, теперь наполовину остывшую. Лука сидел рядом, голова его склонилась на диван, взгляд потух, а веки стали тяжёлыми. Он даже не заметил, как задремал, всё ещё погружённый в смутные мысли. Комната утонула в полумраке, лишь уличный свет мягко проникал сквозь жалюзи, дробясь на стенах. Тем временем, этажом выше, в кабинете, Альва углубился в работу. Его движения были собраны, но взгляд иногда рассеянно задерживался на одной точке. На столе, открытая история болезни Луки, немного в сторону отложенная папка с отчётами и записями наблюдений за пациентами. Он писал, проверял, корректировал, но вся его сосредоточенность была напряжённой, он был вынужден был держать себя в дисциплине, чтобы не думать о другом. Пока чужой сон, наконец не был нарушен. Мия спала на боку, уткнувшись в подушку, дышала неровно. Её лоб покрыли капли пота, плечи подрагивали, она то сжималась, то чуть напрягалась, переворачиваясь, словно что-то мучило её даже во сне. Лука, дремавший рядом, проснулся от её движения. Сначала он не понял, где находится, но когда взгляд прояснился, он увидел, как она мёрзнет и сбивается с простыни. Не думая, по инерции и с той почти детской неловкой заботой, он осторожно наклонился ближе и поправил ей плед, укрыв плечи. В этот самый момент Мия резко открыла глаза. Сон всё ещё держал её, сон, в котором голос Германа звучал слишком близко, дыхание было рядом, а ладонь заползла под юбку. И теперь, когда она вынырнула из кошмара, а перед её лицом, в полумраке, в нескольких сантиметрах, нависал Лука, его черты, плохо освещённые уличным светом, слились с теми, кто преследовал её во сне. Мия вскрикнула, сдавленно, в горло. Резко дёрнулась назад, отпрянув от него, как от ожога. Дыхание сбилось, руки сжались в кулаки, глаза расширены. — Не надо!.. — вырвалось прежде, чем она поняла, что происходит. Лука застыл, растерянный, с рукой всё ещё на пледе. Он тоже мгновенно проснулся окончательно, сморгнув остатки сна. — Эй.. Это я. Всё хорошо, — прошептал Бальза, отступая чуть назад, руки приподняв, чтобы показать что он не собирается приближаться. Простая забота чуть не обернулась против него. — Простите, не думал что испугаю вас.. — Бальза качает головой, вновь усаживаясь на пол, спиной к медсестре. — Вы не виноваты, просто, тяжело осознавать что внешне вы чем-то похожи с ним... — с трудом сказала медсестра, поджимая к себе ноги. — Понял... Лучше поспите еще, или просто полежите. А вообще, рекомендовал бы вам отдохнуть дома, или же с семьей, боюсь кошмары вам снятся слишком плохие.. Девушка хмыкнула. — Я не знаю стоит ли мне возвращаться домой. Боюсь, я не готова к разговорам и вопросам от родственников, всё-таки, помимо травмы, он оставил после себя пару синяков, — Мия не стала показывать где, молча взглянув вниз. Юноша же пришлось только принять эту информацию. — Так получается, Альва оставил вас следить за мной? Должно быть, я доставила неудобств.. надо вернутся к работе, — она осторожно скинула с себя плед, шагая к столешнице с мойкой, где оставила грязную кружку, поворачиваясь к пациенту. — Вы пойдете со мной работать? Или дождетесь здесь Альву? — Нет, давайте подождем его вместе. Вы не доставили никаких неудобств, мне не трудно, — Бальза не встает с места, глядя на девушку, уходить отсюда пока не стоит, — будет куда хуже, если вы сейчас приступите за работу и встретите Германа. Хотя, думаю что в ближайшее время он вряд ли появится, — Лука слабо улыбается, довольный собой, пожимая плечами, — Давайте подождем Альву, а то он будет переживать, если нас не окажется на месте. — Да, пожалуй я согласна. — промолвила медсестра, улыбнувшись уголками губ. Остаток времени Мия провела спокойно: убрала за собой посуду, вновь поставила чайник и, немного поколебавшись, вернулась к Луке. В руках она держала ноутбук. — Не хочу сидеть в полной тишине… — пробормотала она, опуская взгляд, — может, включим что-нибудь? Хотите мультик? Идея могла показаться по-детски наивной, но в этой усталой, выжженной тишине она звучала почти спасительно. На что-то серьёзное и тяжёлое не было ни сил, ни желания. Лука пожал плечами – он не возражал. Вскоре в ординаторской заиграла простая мелодия заставки, экран зажёгся тёплым светом. Оба укрылись одним пледом, молча попивая чай и иногда переглядываясь, как будто проверяя: правда ли это всё – тишина, безопасность, простота. Вечер постепенно опускался на город. Свет в комнате становился мягче, казалось, время немного остановилось. Альва вернулся позже, чем рассчитывал. Он открыл дверь и на мгновение замер, удивлённо улавливая атмосферу: два силуэта в полумраке, мультик на экране, кружки в руках, плед, запах чая. Заметно сблизились за такой короткий промежуток времени. — Всё в порядке? — с лёгкой улыбкой спросил он, входя. — А? Да, — отозвалась Мия, почти не отрываясь от экрана, — всё хорошо. — Простите за задержку, были небольшие сложности, — проговорил Альва, мягко, но как-то уставше. О деталях разговора с персоналом он умолчал. А затем подойдя ближе, на секунду задержал взгляд на Луке, добавляя: — Бальза, думаю, вы можете возвращаться к себе. А Мию я отвезу домой, договорились? Лука не стал спорить. Он кивнул, поднялся, потянулся, словно только сейчас осознал, как сильно устал. Напоследок он бросив короткий взгляд на Мию, теперь уже спокойный, тёплый. — Спасибо за чай. И за мультик, — чуть улыбнувшись, сказал он. — И вам спасибо Лука, — отозвалась девушка. Он прошёл мимо Альвы, врач же, следом за ним, положив руку на плечо, как жест одобрения или благодарности.