White tombstone

Моя жизнь была разделена на три этапа: до знакомства с Альвой, общение с ним, и разлука. Слезы текли по моим щекам. Я едва ли мог дышать. – Альва...

***

Я поймал себя на том, что жду, когда он скажет что-то неправильно, и сразу понял. Я снова путаю людей. Это был кабинет, тут всегда пахло пылью, лекарствами и чем-то старым, как в местах, где слишком долго говорят об одном и том же. Свет был тёплый, но уставший, лампа под абажуром давала тень на стену с трещинами. Кресло скрипело каждый раз, когда я двигался, поэтому я старался не шевелиться. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, кружка с остывшим кофе, ни одной лишней вещи. Здесь всё было устроено так, чтобы ничто не цепляло, и именно поэтому цепляло всё. – Вы очень жестокий человек, – раздался голос. Монотонный, рациональный. Фраза могла бы прозвучать грубо, но в ней не было осуждения, скорее сухо зафиксированный факт. – Это здесь причем? Я причиняю вред только себе, – возразил я, чуть поёрзав в кресле. Скрип ударил по ушам. Уже которую терапию спустя я так и не могу отсюда сбежать. Тот помолчал. Хмыкнул задумчиво, так, как мог бы сделать коварный злодей перед своей репликой, будто с ленивой усмешкой. Он смотрел на мои руки, что заставило меня с неловкостью спрятать их в рукава. – Но вы, автор этих действий, – промедлил он. – А от этого Лука… совсем ничего не меняется.

***

Вчера было воскресенье. Весеннее, солнечное воскресенье. В это воскресенье Лоренц был упокоен. Мягкая подушка. Белый, почти ослепительный деревянный гроб, как очертание той больницы, и такой же белый, как свет в тот день. Удивительно, но я до сих пор помню его выражение лица. Спокойное. Слишком спокойное. Тот день... он всё время крутится на языке, как слово, которое никак не удаётся произнести. Казалось бы, прошло больше четырёх лет. Почему я помню это так ясно? Чёрт его знает. Я много раз прокручивал всё в голове, рассуждал, спорил сам с собой. И нет, не подумайте что я бездушная сволочь. Я скучаю. Ужасно скучаю. Он будто заменил часть меня. Словно утраченный кусок памяти стал им, он заполнил недостающего меня, тянул из ямы, в люди. Пытался. Как жаль, что вспоминать я начал именно сейчас. Я вспомнил, кем был. Вспомнил, что творил, как говорил. Но самое страшное, я вспомнил прежнего Лоренца. Мне до сих пор тяжело называть его по имени. Неважно. Он был совершенно другим. Не тем, кем его видел я тогда. Не тем, кем его видели Джозеф, Герман, Мия. После травмы его словно подменили, нет, я серьёзно. Лоренц был высокопоставленным психотерапевтом, нет не психиатром. После трагедии его сознание начало рассыпаться, становиться нестабильным, опасно гибким. Впрочем... его много за это критиковали. Я ничего не мог сделать. Они говорили, не задумываясь о том, что происходит с человеком, на котором лежит столько проблем, столько давления, и столько препаратов. Если я не ошибаюсь… он принимал их ежедневно. Та командировка, в которую он поехал в начале нашего общения, была его единственной надеждой на повышение и свободу от той больницы. Я правда думал, что всё прошло хорошо. По крайней мере, голосом он себя не выдал. Но когда он вернулся, я чувствовал от него отчаяние, плотный, вязкий клубок, который тянулся за ним ещё несколько дней подряд. Иногда мне кажется, что всему виной был я. Хотя, если быть честным, так оно и есть. Моя тяга к невозможному погубила нас обоих. Так же, как и моего отца. Мне хочется рассказать так много, но слова не находятся. Как описать то, что было? Как объяснить, насколько слепым я был? Глупым. Как и всем остальным, мне хочется повернуть время вспять. Позволить Лоренцу прожить ту жизнь, которую он действительно заслуживал. А себе даже если я не очень таки заслуживаю, прожить тот период иначе. Быть простым практическим психологом. Я так хотел им быть. Но я свернул не туда. Туда, куда лезть было нельзя. Я всё-таки похож на Германа. А может, я и есть он, по характеру уж точно. К слову.. моя сестра тоже похожа на него. Мия родила прекрасную девочку. Доли

***

Девять месяцев до рождения Все время я жил у Мии, в тот день врачи нашли номер помощницы Лоренца, будто это что-то решало. Будто можно было просто позвонить и расставить всё по местам. Но я не хотел уходить. Мне нужно было увидеть его. Хотя бы ещё раз. Я не верил, что так вообще бывает, чтобы человек был здесь и уже нет. Я видел его живым, я видел его живым... чувствовал слабое дыхание и тот шепот. Он в первый и в последний раз сказал что любит меня. Это было невыносимо, мое состояние спало на ноль, оно было словно оголённый провод. Когда мне сказали, что он умер, это не сразу дошло. Слова зависли в воздухе, как пыль. Врач говорил что-то ещё, протянул тот испорченный лист, бумаги шуршали слишком громко. Выписка, подпись Альвы, разрешение, свобода. Формально психически здоров. Но сорвался. Меня держали, когда я рвался в палату. Я кричал его имя так, будто если повторить его достаточно раз, он снова станет живым. Кричал "нет", потому что других слов не осталось. Потому что мир не имел права так заканчиваться, не после этого шёпота, не после признания. Именно тогда меня снова поставили на учёт. На бумаге было написано, что я стабилен. Что психически здоров. Что свободен. А на деле я больше не принадлежал себе. – Не кори себя ты не виноват. Квартира Лоренца перестала быть возможностью в тот же момент. Спустя несколько дней после его смерти, когда были оформлены бумаги. У него была жена, и их брак, лишённый чувств, оказался безупречно точным в юридическом смысле. Всё имущество перешло ей, и это было правильно, настолько правильно, что мне не за что было зацепиться, даже чтобы возразить. Я не чувствовал обиды, только странную пустоту, будто пространство, в котором я имел теплые воспоминания, просто схлопнулось, не оставив после себя следа. У Мии я оказался почти сразу. Она была беременна, и в этом было что-то пугающе устойчивое, несмотря на собственную уязвимость, она держалась собранно, как человек, которому нельзя позволить себе рассыпаться. Первые недели она буквально вела меня за руку, записывала к врачам, следила, чтобы я ел, напоминала о сне, один раз даже отвела меня от попытки покончить с всем этим. Мы жили на её накопления, и я остро ощущал себя лишним весом, тем, что тянут из необходимости, а не по желанию. Со временем деньги начали заканчиваться, и однажды Мия сказала, что ей придётся взять вторую работу. Она произнесла это спокойно, без давления и жалоб, и именно эта будничность стала для меня точкой, после которой невозможно было продолжать лежать и ждать, пока дни будут проходить сами собой. Я понял, что если не поднимусь сейчас, то дальше речь пойдёт уже не о горе, а о добровольном исчезновении её самой и будущего ребенка. Сначала моя помощь ограничивалась домом: я готовил, убирал, ходил за продуктами, стараясь поддерживать ощущение порядка, потому что именно порядок удерживал меня от окончательного распада. Пока руки были заняты, мысли отступали, хотя бы ненадолго. Мия почти всё время была в движении. Днём – дела, бесконечные звонки, попытки успеть больше, чем позволяли силы, а вечером – усталость, которую она старалась не показывать. Мне казалось, что она не позволяет себе думать о смерти Альвы просто потому, что если остановится, то рухнет вместе со мной, а этого она не могла себе позволить. Однажды вечером мы сидели на кухне, и это был редкий момент тишины, не давящей, а спокойной. Я приготовил ужин, довольно таки простой, но аккуратный, и Мия неожиданно сказала, что вкусно. В этом было что-то почти домашнее, настолько непривычное, что я на мгновение забыл, почему мы вообще оказались здесь вдвоём. Мы пили чай, и разговор начался не сразу. Сначала говорили о мелочах, о том, что завтра снова будет рано вставать, о том, как быстро темнеет за окном. А потом Мия вдруг заговорила о нем, также спокойно, без надрыва, словно рассказывала не о смерти, а о человеке, которого хорошо знала и до сих пор носила в себе. Она говорила, каким он был в моменты, когда никто не видел. Как мог задерживаться допоздна, потому что не умел уходить, если считал, что ещё может быть полезен, как иногда смеялся над собственным перфекционизмом и злился, когда это действительно его удручало. Я слушал и понимал, что узнаю его заново. Не того Лоренца, которого потерял, а того, которого Мия знала как друга. Это было больно и одновременно необходимо, как будто мне разрешили удержать ещё одну его версию, не такую личную, но от этого не менее настоящую. В тот вечер я впервые почувствовал, что мы с Мией связаны не только обстоятельствами и беременностью, но и общей утратой, просто проживаем её по-разному. Она держалась, потому что должна была, а я держался потому, что иначе бы исчез. В тот вечер я во второй раз увидел ее слезы. Через некоторое время необходимость начала проявляться в мелочах. Мия всё чаще уходила рано и возвращалась позже обычного, а на столе стали появляться списки: продукты, лекарства, счета, которые нужно было оплатить. Я видел, как она старается не считать вслух, но паузы между цифрами говорили больше любых слов. Одним днем она протянула мне старый телефон, простой, с потёртым корпусом и слабой батареей, объяснив, что так будет спокойнее, если мы сможем быть на связи. В тот момент это казалось жестом заботы, но для меня он неожиданно стал чем-то большим... возможностью снова быть включённым в мир, а не существовать рядом с ним. Я подключился к интернету, без намерения что-то искать для побега или ещё чего, просто чтобы заполнить тишину. По вечерам, когда дом затихал, я сидел на кухне с этим телефоном, листал объявления, не особенно вчитываясь. Работа мелькала как чужая жизнь, офисы, собеседования, требования, которым я заведомо не соответствовал. Я закрывал такие страницы почти сразу, не чувствуя разочарования, скорее облегчение от того, что они не про меня. Иногда попадались другие предложения, простые не требующие образования или ещё чего. Там не спрашивали, кем ты был раньше и почему тебе сейчас тяжело, достаточно было прийти вовремя и делать то, что скажут. Я задерживался на них дольше, не из-за желания, а потому что в них не было будущего только настоящее, которое можно было вынести. Я не говорил Мие, что смотрю вакансии. Это было чем-то слишком хрупким, чтобы озвучивать, она вела себя словно я был ее ребенком, за которым она так старательно ухаживает и старается оберегать, иногда это раздражало потому что я не такой беспомощный, но с другой стороны... ее можно было понять. Я просто продолжал готовить ужины, следить за домом и параллельно привыкать к мысли, что в какой-то момент мне придётся выйти за пределы этих стен, даже если кто-то будет против. Так работа появилась не как выбор и не как цель, а как следующая необходимость, к которой я медленно подбирался, всё ещё чувствуя себя распадающимся, но уже понимая, что даже в этом состоянии от меня может зависеть что-то реальное. О том, что я нашёл работу, я сказал Мие уже после, поставив её перед фактом, будто так было легче, не оставлять пространства для сомнений ни ей, ни себе. Она посмотрела на меня внимательно, дольше обычного, словно пыталась понять, не соврал ли я хотя бы наполовину, но в итоге лишь кивнула и тихо сказала, что это хорошо, что я молодец. В тот момент мне показалось, что я сделал что-то правильное, пусть и на ощупь. Первую зарплату я получил в конце недели, работа на складе утомительная, поэтому я пошёл с ребятами со склада выпить. Не праздновать, совсем нет, просто не возвращаться домой трезвым. Алкоголь накрыл быстро, тупо, без облегчения, и я всё равно поехал обратно, сжимая в кармане деньги, как доказательство того, что этот день имел смысл. Когда я пришёл, было уже поздно. Я молча положил купюры на стол и, не глядя на Мию которая сидела в гостиной, ушёл в свою комнату, захлопнув дверь чуть сильнее, чем собирался. Алкоголь сделал то, что всегда делает, снял остатки защиты. Я сидел на кровати, глядя в пол, и мысли начали крутиться по кругу, о том, что я чужой в этом доме, что я живу за счёт беременной женщины, что даже работа не делает меня нормальным человеком. В голове всплывали обрывки прошлого, лица, слова, Альва... которые нельзя было вернуть, и чем дальше, тем сильнее это превращалось в ощущение, что со мной в принципе что-то неисправимо. Это моя вина. Это моя вина. Это моя вина. Если бы я не вел себя так, как бы обернулась судьба? Как бы мы жили будь Лоренц цел и невредим? Я погубил себя, я погубил свое будущее, я выбрал не того человека... Я выбрал не его... Предвестник всех моих бед я сам, сам же являюсь неисправимым, сам же... Мысли обрывались, за ними шла неконтролируемая злость. Мертвые тоже думали что у них будет завтра. Я не заметил, когда Мия подошла. Только услышал, как она тихо постучала и, не дождавшись ответа, открыла дверь. Она сразу поняла, что я пьян и не в состоянии, но не отстранилась, видела как меня трусит, как записи на столе, справки, и дневники, все валялось на полу, смято и побито. Но она не реагировала остро. Только села рядом, осторожно, как будто боялась спугнуть. И именно тогда меня прорвало, не слезами, а ещё большей злостью, направленной внутрь. Я не хотел жить, думал что всё порчу, что Альва на самом деле ненавидел меня и оставался со мной из необходимости, потому что ему было просто жаль! Слова путались, голос срывался, и в какой-то момент я вдруг поймал себя на том, что смотрю на неё так, как когда-то смотрел на мать, с той же детской, беспомощной надеждой, слезами на глазах и мыслью, что меня всё-таки удержат. От этого стало ещё хуже. Мия ничего не отрицала и не оправдывала меня. Она просто была рядом, держала меня за руку и говорила спокойно, почти шёпотом, что сейчас мне плохо, но это не делает меня плохим человеком. Что деньги, не главное, и что я уже сделал больше, чем думаю. Я не сразу ей поверил, но постепенно шум в голове начал стихать, оставляя после себя только усталость и тупое чувство стыда. – Мама... После этого жизнь не изменилась резко и не стала легче, она просто пошла дальше вязко, однообразно, будто дни потеряли края и слились друг с другом. Я продолжал работать, возвращаться домой, выполнять то, что от меня требовалось, и в этом было странное облегчение, пока я был занят, мне не приходилось задаваться вопросом, зачем я вообще проснулся. Я редко позволял себе думать о нем. Не потому что не хотел, а потому что любое воспоминание о нём до сих пор требовало слишком много сил. Он оставался где-то на фоне, в жестах, которые я перенял неосознанно, в интонациях, в привычке доводить дела до конца, даже если смысла в этом уже не было. Иногда я ловил себя на том, что думаю о нём не как о мёртвом, а как о человеке, который просто вышел из комнаты и не вернулся. Так по крайней мере советовал психотерапевт. С Мией мы жили тихо. Не как семья и не как чужие. Она всё больше уставала, беременность давала о себе знать, и я старался брать на себя то, что мог, не из самоотверженности, а из необходимости. Забота стала чем-то функциональным, даже можно сказать нейтральным. Моментами меня накрывало, реже конечно, чем раньше, но глубже. В такие моменты я снова чувствовал себя распадающимся, как в первые недели, и тогда особенно ясно понимал, что всё, что я сейчас делаю, не лечит и не спасает, только удерживает. В одну ночь она разбудила меня резким вдохом. Я сразу понял, что что-то не так. Я помогал ей одеться, подавал куртку, вызывал такси, ей было очень плохо... Не верится, но руки у меня дрожали так, что я едва попадал по кнопкам. В больнице было слишком светло. Слишком чисто. Я ходил из угла в угол, садился, вставал, снова ходил, не зная, куда деть себя. Время растянулось, стало вязким. Я ловил каждый звук, каждый шаг в коридоре, и от этого внутри только сильнее скручивало. Что же там? Как она? Все ли идёт нормально? Мне хотелось знать все и сразу, но медсестра увела меня в другую комнату, уточнив, отец ли я. Мне лишь осталось покачать головой, и ждать. Было неловко, а ещё очень утомительно, на тот момент был второй час ночи... Я уснул. А проснулся от тишины. Не той спокойной, а настороженной когда слишком долго ничего не происходит. Свет всё ещё был включён, часы показывали почти утро, шея затекла, во рту пересохло. На секунду я не понял, где нахожусь, а потом всё навалилось сразу. Дверь открылась беззвучно, медсестра сказала что-то короткое, нейтральным голосом, будто речь шла о расписании, а не о жизни. Я поднялся слишком резко, едва не потеряв равновесие, и пошёл за ней, не задавая вопросов. Слова всё равно бы не вышли. Мию я увидел позже. Бледную, уставшую, с потухшим взглядом, но живую, она смотрела мимо меня, и только через несколько секунд сфокусировалась, будто возвращаясь откуда-то издалека. Я хотел что-то сказать... Но не нашёл... мне протянули свёрток, взяв его в руки они снова задрожали, я боялся, что это заметят. Девочка была слишком маленькой, нереально маленькой, тёплой. Она дышала неровно, короткими вздохами, и каждый из них словно резал мне слух. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего знакомого, ни радости, ни страха, ни облегчения. Помню Лоренц как-то раз спрашивал что будет если у меня в руках окажется ребенок, а не хомяк... я отшутился, ведь попросту не мог представить что когда-то такое правда случится. Было странное напряжение, как перед чем-то, что уже началось, но ещё не осознано. Она сморщилась, пошевелилась, и вдруг открыла глаза. На секунду. Совсем чуть-чуть. Я не знал, видит ли она вообще, но мне почему-то стало не по себе, меня заметили? Она не боится? – Всё нормально, – сказала медсестра, принимая её обратно, – малышка здорова. Как назовёте? – Доли... – тихо промолвила Мия.

***

Первые дни с Доли были похожи на нескончаемый шум. Не громкий скорее фоновый, липкий. Плач, шорохи, шаги, открывающиеся ящики, вода в раковине. Я всё время был не в том месте и не в то время. Когда нужно было подать я опаздывал. Когда хотел помочь только мешал. Ребёнок почти не спал. Или мне так казалось. Я сидел ночью на кухне, глядя в темноту за окном, и считал минуты между её криками. Иногда Мия вставала раньше меня, иногда я раньше неё. Мы считай не разговаривали, только перекидывались короткими фразами: "Я возьму", "Она снова проснулась", "Можешь подать салфетки". Я брал девочку на руки слишком осторожно, каждый раз боясь поранить ее... Она пахла молоком и чем-то ещё, новым? Непривычным. Когда она начинала плакать у меня, я замирал, не зная, что делать дальше, и звал Мию, чувствуя себя бесполезным. Порой мне казалось, что она чувствует это... Ну тоесть, мою неловкость, моё напряжение и плачет именно из-за меня. Я не чувствовал радости. И вины за это тоже не чувствовал, только усталость. Тело жило отдельно от головы. Я ел, потому что надо. Спал урывками и мало из-за работы. Делал то, что просили. Всё происходило как будто не со мной, а рядом. Однажды ночью я остался с ней один. Мия уснула, вымотанная, прямо на диване. Девочка снова заплакала, и я не стал её будить. Взял ребёнка, сел на край кровати и просто держал. Она плакала, потом затихла, снова заплакала. Я не укачивал, не шептал, просто сидел и дышал. И в какой-то момент она замолчала. Так странно... просто перестала кричать. Сжала крошечными пальцами ткань моей футболки и смотрела на меня своими пучеглазыми глазками. Я смотрел на неё в ответ, и чувствовал странное напряжение, похожее на страх. Не нежность. Не умиление. А что-то вроде ответственности, к которой я не был готов.

***

Вторник. Психиатр сидел за столом, спокойно перелистывал бумаги, а я чувствовал себя лишним предметом в комнате, ещё один сеанс этой чертовой терапии на которую я хожу уже больше года. Он говорил ровно, без эмоций, задавал вопросы, на которые я отвечал, не думая. Иногда он делал паузы, будто ждёт, что я раскроюсь, но я просто наблюдал за его руками, за светом лампы, за своей тенью на стене. – Работа и ребенок это конечно хорошо, смысл вы нашли, но, чтобы стабилизировать состояние полностью, – сказал он наконец, – придётся принимать эти препараты. По схеме, недолгое время, и строго по рецепту, вы поняли? Он протянул мне маленькую коробку с блистерами. Я взял её в руки, ощущая странную тяжесть. Бумажка с инструкцией, пластиковая упаковка, таблетки, всё было одинаково чужим и знакомым одновременно. Я кивнул, даже не смотря в глаза. – А разве я не уже стабилизировался? Что дадут мне эти таблетки? – Полная стабилизация, это не только внешнее состояние, – сказал пожилой врач, – это химия мозга, ритмы сна, внимание, реакции. Если хотите чувствовать себя целиком, а не как набор функций, вам придётся их принимать. И строго по схеме. Я перевёл взгляд на блистеры в руках. Маленькие таблетки, как маленькие ключи. Ключи к контролю, к тишине в голове, к ощущению, что я могу на час-два отступить от всего, что давит. Мне не нужно было слышать лекции о последствиях, я их прекрасно знал. Но где-то в глубине скользнула мысль, которую я сразу оттолкнул. То, что казалось облегчением, могло обернуться совсем иначе. Транквилизаторы были те же что и тогда...