Гнев девятихвостого демона

Шёпот, скрытый за фарфоровыми чашами с чаем или чем покрепче, смешки за ширмами, шелест шёлковых рукавов танцовщиц — слухи ползут, как дым курильниц. — Тот голодранец с Пика Цинцзин… да-да, за которого сама Шэнь-шифу заступилась… видели в Тёплом Павильоне! Бродил да высматривал красные фонари, ему проститутка с окна веером помахала, — а потом исчез в верхних покоях. За какие шиши, спрашивается? Небось деньги наставницы просадил… — Срам-то какой! Ученики с того пика только и говорят, что для старшей ученицы и наставницы он жемчужина на ладони, а он взял и променял их доброту на бордельные ковры. — Говорят, та жемчужина не яшмовая, а поддельная, что треснула при первом же испытании добропорядочности... — Слышала, что белоглазый волчонок, который вечно всем кланяяется, не гнушается... воровать! — Как? Откуда слухи? — Каким бы любимым ученик не был, а даже у главного ученика столько деньжат не сыщешь. Не трудно догадаться... Более того, ворует прям у наставницы, рядом живёт же! — Позор! — Не может быть! Не верю! Такой хороший юноша же... Хлопнул веер, все обернулась. — Вайжэнь ши Шэнь снова отличилась... своеобразным вкусом. — Никак пытаешься опорочить имя знаменитой заклинательницы? Предупреждаю, не смей, она не обязана нести позор вместо своего ученика! — Знаменитая заклинательница не ведает, что у неё под носом творится? Она то подбирает какого-то оборванца, то защищает его, будто он её сокровище. Ха! — Не смей! Да если бы она знала, как этот волчонок скалится, когда её не видно... Судачили не только в красном квартале. На других пиках тоже вовсю шипели змеи. — Шш! Говорят, вчера он опять сбегал в город. Неужели опять к тем... женщинам? — Нет, хуже. Видели, как он виделся с младшим учеником с Пика Вояк. — Может, уже лапы лижет новому хозяину? Подождём немного, и он завоет наставнице с просьб- — Стой, как это вообще связано? На пике Байчжань и в хвост, и в гриву. Перебезчиков и лентяев не любят страшно. — А всё просто, белоглазый волк же. У Байчжань и Цинцзин давно отношения натянуты, стоит только на глав этих пиков посмотреть. Мало того, что на добро добром не отплатил, так ещё- — Шш! Хватит! Лорды здесь! Но те, кто знает кое-что ещё, лишь кривят губы: — Странно… В ту же ночь у задних ворот Тёплого Павильона видели и Бай Юня — того самого, кто и начал слухи плести, а сам шипит на других учеников даже не со своего пика: "Недостойное поведение! Недостойное поведение!" Говорят, он даже расплатился жемчужными серьгами… не его ли бедной матушки, что последние деньги с себя вытрясла, лишь дать тому светлое будущее? Ученик с главного пика, Юэ Цинъюань, пожал плечами: — Слухи — они ведь как тень: всегда указывают на того, кто их отбрасывает. Каждый слух обрастал всё новыми немыслимыми деталями, змеи кусали умы и сердца, превращая те в отвравленные плоды – с виду прекрасные, но даже червь бы их не вкусил. К счастью, Сяо Цзю, Шэнь Цинцю, видел и пережил достаточно, чтобы вновь не отравиться, однако, даже понимание ситуации травили душу. Юноша упрямо сжал губы, вспоминая правила пика. Не верь слухам и домыслам, будь выше. Грязному бешеному псу нет смысла притворяться чем-то большим, вороне фениксом не стать, но если это успокоит нежное сердце добродетельной лисы... А шёпот не стихал даже на пике Цинцзин: — Ха, Шэнь-шифу взяла его, надеясь, что старый бамбук станет молодым побегом! Даже малые дети знают, что после совершеннолетия ци не впитывается как должно. Даже если сформировал ядро, сильным заклинателем ему не стать, зачем было делать его старшим учеником? Я не стану его слушать! Кто-то сквозь сжатые губы пробубнил, показательно оглядываясь. — Луна на шестнадцатый день – светит, но туснеет. Погодите, скоро его развитие вообще застопорится, если не Шэнь-шифу его прогонит, тогда более старшие ученики. Шэнь Цинцю нахмурился и замер у стены, спрятавшись в кустах и не решаясь войти в комнату. Вдруг послышался тихий голос госпожи вдали. Юноша засуетился, отряхнулся от листьев, сделал самое невозмутимое лицо, на которое способен, и вошёл в классную комнату. Прошла неделя, а этот кошмар не прекращался. Он мог бы стерпеть многое, он понимал, что помимо собственных усилий, большую часть сделало влияние госпожи. Именно она приняла его в ученики и многому обучила. Он бы продолжал закрывать глаза на мерзкие слухи, но когда они перешли на личности шицзе и шицзунь... Двое учеников на площадке для тренировок с мечом отлынивали, пока старшие в их сторону головы не поворачивали. — Эта безродная псина теперь бродит у вайжэнь ши по резиденции. Интересно, он хоть чему-то толковому научился, или умеет только метить углы, как в подворотнях, из которых вышел? — Чему может научиться грязь под колёсами? Разве что к одеждам шифу липнуть. — Вайжень ши Шэнь всегда подбирала особенных учеников, только вспомни бывшую старшую ученицу. Может, ей нравится, как те, словно побитые псы, смотрят на неё? Этот просто самый тщедушный из её коллекции – плевком перешибить можно. Какие бы слухи о Шэнь Цинцю не ползли, но он будет посильнее этих двух выскочек и слышал издалека всё прекрасно. Плевком перешибить? Это мы ещё посмотрим. — Слыхал, до наставницы в учителях белоглазого волка был знаменитый преступник с демоническими техниками. Много головорезов за ним бегало, да умер от клинка своего ученика, – они лениво обменивались ударами, сосредотачиваясь на том, как бы подольше языками чесать, а не мечами махать. — О, так псу есть в кого вдаться? Шэнь Цинцю накинулся молча, со спины, крайне подло, но разве им не следовало этого ожидать? Негодяй, хитрец, плут. Через час все трое стояли на коленях после наказания палками перед своей наставницей. Тишина стояла зловещая и густая, слово разлившиеся кляксой чернила по шелку. — Вас двоих ждёт площадь, — голос Шэнь Шиин прозвучал, как удар тыльной стороной меча — без звона стали, но с ледяной тяжестью. — Старшие ученики уже ждут. Прочтёте приказ на доске… Раздался тяжёлый вздох, грудь сильно вздымалась. Лорд пика Цинцзин не идеальна, она не способна на излишнюю суровость, а главный недостаток – всепрощение. Но не в этот раз. — Перед тем, как собрать вещи, – она медленно провела взглядом по трём безкровным и безмолвным лицам, — перепишите правила пика Цинцзин. Сто раз. Без единой помарки. И сдайте старшим — пусть удостоверятся, что хоть что-то из моих уроков осталось в ваших головах. Её пальцы сомкнулись на веере, будто перекрывая путь для возражений. Уловивший это движение Шэнь Цинцю побледнел хуже прежнего, перед глазами плясали темные круги. — К утру чтобы духу вашего здесь не было. Двое учеников вскинули головы, но прикусили языки, а сами покраснели от стыда. Последняя фраза упала, как печать на указ: — Я прогоняю вас с пика. Вы пришли сюда за знаниями… можете уходить. Глаза Шэнь-шифу по-звериному сверкнули. — Сообщите семье о позоре. Учеников увели из комнаты, остались только Шэнь-шицзунь и Шэнь Цинцю, уже бледнее призрака и шатающийся, словно на ветру лист. Голос госпожи прозвучал холодно, как северный ветер, скользящий по вершинам горной секты. — А ты... Она обернулась на звук и замерла. Её любимый ученик стоял на коленях, его лоб громко встретился с полом, пальцы в судороге сжимались. Кажется, она видит кровь на них. — Шицзунь, простите.., – его голос дрожал неумолимо, Шэнь Шиин слышала сдерживаемые слёзы. — Я тоже... не оправдал оказаного доверия. Он поднял голову, но не встретился с её взглядом, словно боялся увидеть в нём разочарование вместо бесконечной нежности и гордости. — Если позволите... я задержусь завтра чуть подольше. Молчание. Потом – тихий, почти неуловимый смешок, похожий на шелест одежды. — Ты.., – её голос внезапно надломился, будто в возведенной стене образовалась трещина, и ветер через неё завывал. — Ты правда думал, что я.., – она резко замолчала, сжав веер так, что бамбуковые пластины глухо хрустнули. Она резко оборвала себя, закусив губу, и присела на пол. Потом нежно провела рукой по тёмным волосам Шэнь Цинцю –жест, который никогда не позволяла себе с другими. — Глупец. Разве я не говорила, что этот пик – твой дом, а я – твоя семья? Её смех прозвучал тихо, почти виновато: — Прости... что заставила тебя усомниться в этом. Зелёные и покрасневшие глаза ребёнка встретились с её нежным взглядом и лисьим прищуром. Юноша выглядел приятно-недоверчивыми. Она выпрямилась, но голос стал мягче: — Если и должен извиняться кто-то... то это я, – грудь снова тяжело дрогнула от вздоха. Кажется, она стала слишком часто вздыхать по любому поводу. — Я слишком долго смотрела вниз с высоты родных гор... и забыла, что под ногами не только молчаливые камни, но и живые люди. Мне тяжело даётся обитать среди смертных. Иди ко мне. Она широко раскинула руки, приглашая в объятия. — Нам о многом нужно поговорить.

***

Через три года молва снова стала расходиться рябью на воде. Толпа хранила молчание, лишь кто-то рискнул наклониться к уху собеседника: — А говорили, вороне фениксом не стать. Поздравляем главу пика Цинцзин, Шэнь Цинцю. — Отныне я вверяю тебе этот Пик и все его тайны. Моё место — среди снежных вершин гор Цинцю, где дуют вечные беспощадные ветра. Но здесь, среди этих бамбуковых рощ, отныне будет править новый хозяин — Лорд Шэнь Цинцю, Прославленный меч Сюя, чьё имя заставит трепетать и демонов, и заклинателей. Шэнь-шицзунь ушла. И Сяо Цзю покривил душой, если бы сказал, что не испытал жгучего желания бросить пик и побежать к госпоже, встать рядом и пойти любой дорогой, которой поведут, даже на верную гибель. Но нет. Сяо Цзю стоит внизу, подставляясь нежному ветру, скованный обещанием с и ответственностью. Уже несколько часов. В небе видно первые лучи солнца. Обратно на пик вернулся Шэнь Цинцю, меч Сюя. Прошло уже много лет — ученики приходили и уходили в странствия, а он так и остался в бамбуковой роще шицзунь. Шицзе вышла замуж и исчезла в суматошном мире бродячих заклинателей. Теперь лишь ветер да шелест листьев напоминали о прошлом. А он — остался здесь, один на один с другом детства, будто время обошло их стороной. Юэ Ци молчал, вероятно, пристыжено, и предпочёл сделать вид, что ничего не было, вместо того, чтобы объясниться. Скажи хоть что-то. Не молчи. Мне тошно в этой тишине. Ученики обожали его, но между ним и людьми всегда стояла незримая стена. Не каменная, не ледяная — нет, просто сотня расписанных вееров, аккуратно разложенных на полках, отмечала границы его одиночества. Но твёрже этой стены в мире ничего нет. Комфорт он находил лишь в двух вещах: тишине уединения и моментах, когда мог передать кому-то свои знания. Они не просто сносили его скверный характер, а принимали как часть личности. —... обещаешь, что во время моего отсутствия ты будешь помогать ей искать лечение отклонения ци? Хорошо. Он не то что бы солгал. Наставница Му Цинфана умерла, а он обещал говорить о своём недуге только с ней. Выскочка. С сердцем дракона, но гордыней павлина — этот юнец явно не знал вкуса грязи под ногтями. Лю Цинге — новый лорд пика Вояк, как она любила их называть. А он? Тепличный цветок, что вдруг вскипел, как вода в котле, багровея до кончиков ушей. Меч из ножен тот вынимал быстрее, чем думал. Шэнь Цинцю не дурак: в лобовой схватке ему с этим бугаем, что словно гора Тайшань оброс мускулами, не совладать. Но тому ж тому не сообщил, что хитрость с умом — страшное оружие? Не оговорил правил на берегу, продул — и теперь этот осёл преследует его, будто проклятый дух, не понимая: проиграл-то по собственной глупости. Теперь на пике Цинцзин даже бамбук шепчет: "Беги, пока и тут не настиг." Шэнь Цинцю чувствовал: после той битвы его рассудок и силы, словно осенний лист, медленно крошились под натиском отклонения ци. Галлюцинации, давно забытые, вернулись, как незваные гости в час тигра, когда зло наиболее сильно. Словно хрупкий фарфор, разум покрылся паутиной трещин от яда собственной внутренней энергии. Тени прошлого шептались в бамбуковых зарослях заброшенного сада, а лица учеников расплывались, как кляксы на промокшем свитке. К счастью, приступы были короткими, но внезапными и крайне болезненными. — Никаких больше битв. Лю Цинге, словно баран, упирался. — Причина. Но признаться? Его язык, некогда острый как клинок, сочащийся ядом, будто прирос ко дну рта — тяжелый, бесполезный, а собственная желчь травила организм. Как может меч Сюя, чьё имя гремело по Поднебесной, вдруг стать... этим? Чудо, как он ещё держится, не пав жертвой собственного безумия. Хотя… разве это чудо? Он стирал руки в кровь, словно шёлковый червь с упорным, но слепым самопожертвованием, плел из собственной плоти кокон, картинку для всех, стаптывал обувь в пыль, ломал кости — всё ради "высоты", что оказалась тоньше лезвия. Будь шицзунь здесь... Может, тогда бы он рвался вперёд ради её улыбки, что светилась, как отражение луны в воде, а не под гнетом собственного страха, глодавшего его кости, как безумный волк. Но её не было. Её шёпот не лился по саду, её рука не грела его дрожащие пальцы. Шицзунь сравнивала его ци с прелестным садом, что ныне порос весь ядовитыми травами. Даже чай в его руках горчит, будто пропитан желчью тысячеликих демонов. Шэнь Цинцю сжёг себя дотла, чтобы взойти на вершину, где чувствовал бы безопасность, — но кто знал, что там, на холодных камнях славы, не будет даже тени, дабы укрыться? В его победе было больше одиночества, чем в тысячах поражений. Сознание, словно промокший свиток, чьи записи не подлежат восстановлению. Какие знания он собирался продолжат передавать этим детям? Шэнь Цинцю ощущал, как недуг разъедает его изнутри — будто тысячи ржавых игл для акупунктуры впиваются в тело, по венам течёт отравленная кровь. Каждое утро он просыпался с привкусом крови на языке, а в зеркале видел бледное лицо ещё не мертвеца, вены проступали сине-чёрными паутинами, глаза краснели, будто залитые киноварью. Пару минут в судорогах на полу с жалкими попытками прийти в себя, и боль отступала. Ученики? Замечали. Как могли не заметить? Младшие шарахались от случайных прикосновений на занятиях — ладони шифу стали холодными, как могильные плиты. Старшие шептались у тренировочных площадок: "Шифу больше не демонстрирует, а только рассказывает — неужели мы его разочаровали?" Они не понимали, что каждое движение отзывалось скрежетом костей. Исправно начинать занятия – пик его сил и выдержки. Самый преданный — тот, что всегда подавал чай ровно в час Собаки, да и сам ютился под рукой, словно охотничий пёс, — теперь застывал в дверях, пытаясь унять неясную тревогу. В покоях шифу пахло увядщими цветами и чем-то металлическим, что не смогли перебить даже благовония с пика целителей. А шицзунь бы поняла. Всё сразу бы поняла. Одна её ладонь на его лбу — и он бы не скрипел зубами, терпя адские вспышки боли, когда ци вскипала в венах, выжигая внутренности и до скрипа выворачивая конечности. Она бы нашла слова утешения, от которых бы точно полегчало... но больше нет тех тёплых пальцев, что вытерли бы кровавую пену с его губ после особенно тяжёлой ночи. — Может, он проклят после последнего выезда в тот город? — самые суеверные клали в комнатах для занятий по углам бумажные амулеты. — Это очередное испытание! — упорные тренировались до кровавых мозолей, надеясь вернуть его гордость. После очередного побега от Лю Цинге, Шэнь Цинцю прижался лбом к дереву и неблагородно сплюнул кровь. — Оставалось только ждать, когда ци доберётся до сердца. И оттягивать этот момент. Умер. Как смешно. Лю Цинге умер раньше него. И кто бы мог подумать, от отклонения ци! Умер! Лорды смотрели на него шакалами, даже чёртов Юэ Ци не верил ему. Неважно. Не имеет значения. Разве он не сделал всё, что мог? Даже пожертвуй он своей жизнью, Лю Цинге это бы не помогло. Каким бы пламенем жизни он мог поделиться, если от собственного угли остались, и те стремительно тлели. Нин Инин сидела рядом. Безмолвная. Не по чину юной деве после комендантского часа болтаться по пику, тем более коротать часы с шифу на ветке старой ивы, что склонилась над обрывом. Она продолжала приходить, сопровождать, где бы тот ни был, она всегда находила своего шифу. Слухи о домогательства к собственным ученицам ползли, как ядовитые лианы, но его ученики — преданные псы, скорее загрызут клеветника, чем допустят пятно на имя наставника. Стычки собственных учеников с учениками с других пиков происходили всё чаще. Пусть плюются в их сторону — плевать. Ничего уже не важно. Пусть глава секты теперь защищает честь второго по значимости пика — хоть какая-то польза от этого болвана Цинъюаня, пока Шэнь Цинцю вгрызается в работу за десятерых, пока от других лордов больше вреда, чем пользы; с каждым взмахом кисти на бумаге оставались не чернила, а потраченное время угасающей жизни. Даже как-то скучно без той ходячей груды мышц. Он клялся не набирать новых учеников, но чёрт дернул Лю Цинге устроить дурацкое соревнование. Или это искажённое сознание снова сыграло с ним злую шутку? Чёрт бы побрал этого заморыша! Пусть бы его забрали на пик Неотёсанных Вояк, где из воспитанных хотя бы с виду только Лю Цинге, — гнить среди таких же грубых болванов. Но нет — его рука сама потянулась, вырвав этого голодранца Ло Бинхэ из цепких лап Лю Цинге. Милосердие? Да, как когда-то поступила Шэнь-шицзунь... Вот только он не она. Из него никогда не выйдет доброго наставника. Вообще никакого. Больше нет. А потом ци взбунтовалась, вскипела пуще прежнего. Яд уже даже не в крови, а на языке и в глазах. Ло Бинхэ — этот тщедушный грязный и голодный щенок с глазами, полными слёз по умершей матери — вдруг расплылся в его галлюцинациях. Вместо него встал демон — прекрасный, как луна над кровавой рекой, жестокий, как природа царства Демонов. Галлюцинация шептала: — Он обратит земли в пустоши. Его гарем — клетка для женщин, что будут рвать друг другу глотки за взгляд своего господина-рабовладельца. А ты… ты лишь первая ступенька под его ногами. Он будет мучать тебя, не позволяя умереть. Нин Инин качнула ногой. — Шицзунь… вам плохо? Голос её звенел, словно погребальный колокол, но он же и отрезвил Шэнь Цинцю.

***

Последним, самым ярким и болезненным бредом, стало видение , где тело его Юэ Ци— того, ради которого Сяо Цзю цеплялся за жизнь, как сорняк за скалу, — пронзали тысячи стрел, пылающих пламенем. Тот, истекая кровью, ослабелый, потерявший всё и отрекшийся от будущего, мчался вперёд, чтобы собрать хотя бы осколки костей своего Сяо Цзю. Шэнь Цинцю предпочёл забыть это, как забывают кошмар перед рассветом. Если он начнёт принимать галлюцинации за пророчества — недалёк тот час, когда он сам станет хуже демона, безумие которого хотя бы предсказуемо. В резиденции на вершине пика, где когда-то звенел смех шицзе и ласково-колыбельное мычание шицзунь, подобный перезвону нефритовых колокольчиков над окном, он теперь заперся в комнате, сжавшись в клубок, словно в предсмертной агонии. Слёзы срывались вниз по скулам с заострившегося подбородка, словно капли дождя по неживым скалам, сердце сжималось в ненависти к себе. — Пока я могу отличить правду от лжи, добро ото зла, то всё в порядке? — прошептал он, впиваясь ногтями в ладони. — Но я больше не вижу грани... и всё же должен судить. Ибо если перестану — стану хуже ночной тени, что глотает даже свет. — Запомни, как мантру; пока ты можешь судить, что хорошо, а что плохо, то всё в порядке. Если нет, то ты не человек. Нет ориентира, понимания, сознания. Хуже демонов. Хотя, хуже демонов только люди, неспособные на моральное суждение... — Да, шицзунь... Как скажете, шицзунь... Но что мне делать в случае поражения? — Убей себя. Шэнь Цинцю вскинулся: — Кто это сказал? Сяо Цзю мечтал последовать за своей Шэнь-шицзунь в легендарные горы бессмертных — но Шэнь Цинцю не мог уйти, пока не вырвет хоть какой-то ответ из уст оставившего его Юэ Ци. А предать доверие наставницы было для него страшнее собственное безумие. Он упрямо игнорировал демонёнка на своей территории — негоже заклинателю якшаться с подобными тварями. Правила предписывали убить... но как поднять меч на оборванца-полукровку, за которым ухаживает драгоценный цветок его пика –Нин Инин? — Убивай демонов без сомнений, но людей суди с размышлением, — всплыли в памяти слова шицзунь. — Защищай слабых и детей... Но что делать с этим существом — ни людям не нужен и демонам чужд, брошенный ему на попечение? Правила кричали избавить мир от греха рождения, но он всё равно умолчал, зная истинную природу найдёныша. Никому не сообщил, только за глаза с Мин Фанем звал маленьким чудовищем. Бред нашептывал: — Оставь его здесь — извне ему не навредят, но и твоя "забота" станет для этой нечисти горше яда. Не учи его ничему — пусть сгинет в первой же стычке, как осенний лист в пламени. И твои руки останутся чисты... Шэнь Цинцю, словно завороженный змеиным шёптом своего безумия, пробормотал: — По рукам. — Ты тигр, что не решается укусить детеныша газели. И всё равно ты помог тому, чьё существование искренне презираешь. Благородство, глупость или очередной приступ бреда, а может всё вместе — но на том злополучном собрании молодой крови в критический момент Шэнь Цинцю поступил так, как велели обстоятельства. Когда тайна происхождения Ло Бинхэ грозила всплыть на поверхность, словно труп из мутных вод, у него не осталось выбора. — Заклинатели кинутся на него, как голодные псы на окровавленное мясо, — промелькнуло в сознании. — Бездна же даст шанс — жестокий, но единственный. Там, среди теней и клыкастых тварей, маленькое чудовище сможет закалиться, как сталь в горниле, освоив техники, которым Шэнь Цинцю не мог научить. Но в последний момент, когда ветер с Бездны уже трепал их волосы, отклонение ци сыграло с ним злую шутку. Перед ним стоял уже не Ло Бинхэ — а искажённый, словно поплывшие чернила, силуэт, вырезанный из тьмы тупым ножом. Глубокий вдох. Лёгкий толчок. Вскрик — и маленькое тело исчезло в пучине.

***

Шэнь Шиин пребывала вдалеке от мира смертных, на родной лисьей горе, где воздух был пропитан чистейшей духовной энергией, словно утренний туман над священным озером. Девятихвостая хули-цзинь резвилась среди деревьев, скакала по скалам и ловила волшебных рыб в хрустальных водах. Пятьдесят лет пролетели для неё быстрее, чем один взмах хвостом — что значат эти мгновения для существа, прожившего тысячелетия? Но однажды покой был нарушен. Небо, яснее, чем нефрит и яшма, начало темнеть, словно его подернула копоть демонических пожаров. Воздух загустел от предчувствия беды и пах прахом. Вся лесная живность потянулась к жилищу госпожи Шэнь Шиин, ища спасения у древней. Она видела рождение и смерть, становление государств и войны, но впервые за долгие годы на сердце стало неспокойно. Стоило ступить на опушку, как вдалеке перед ней возник старый боевой товарищ — даочжан, некогда лорд пика Байчжань, человек, чья воля была крепче стали, а дух — острее меча. Теперь же его одежда была изношена, а лицо осунувшимся. Шэнь Шиин стремительно подошла, иногда срываясь на бег, но по прежнему стараясь сохранить образ. Тонкие пальцы сжимали нефритовый веер так, что на перламутровых пластинах проступили трещинки, лишь бы хоть как-то унять тревогу: — Какие жестокие дороги привели тебя в эти глухие места? Мужчина покачнулся, чья-то нежная, но сильная рука подхватила под локоть. Он поднял голову, пытаясь улыбнуться: — Рад снова видеть старую подру- Шэнь Шиин резко раскрыла веер – хлопок прозвучал, как удар бича, перебивая. Несмотря на злость и тревогу, она ослабила хватку и стала быстро обдувать веером мужчину. — Почему ты не в секте? Я слышу, как стонет земля, чувствую, как духовная энергия иссякает, а зло расползается, словно чернильное пятно. Разве твой долг не велит тебе защищать секту? Что случилось?! В воздухе запахло горечью полыни – так пахло лисье пламя. Мужчина опустил голову и выдернул плечо из хватки: — Я давно не лорд пика. Да и секты... больше нет. Потому я здесь. Он тяжело вздохнул: — У демонов появился Король. Он сжёг города, разрушил секты... Последнее, что я слышал — Юэ Цинъюань отправился к нему в одиночку. Шэнь Шиин остановила движение веера, ледяной ужас схватил её за глотку и сжал; впервые за тысячу лет лиса позабыла, как дышать. — Цинцю... Даочжан замолчал, жуя губу, будто пробуя на вкус ложь: — Не знаю... Врёт. Знал. Его костлявые пальцы сжали рукоять меча на поясе – кожа на суставах побелела. — О его судьбе мне ничего не известно. По её щеке госпожи скатилась слеза – единственная за пятьсот лет. Она не стала её вытирать. Но голос теперь звучал твёрдо, как удар колокола перед битвой: — Я возвращаюсь немедленно. Оставайся в лесу — здешние звери тебя не тронут. Если встретишь беженцев — веди их сюда. Демоны не посмеют сунуться в эти чащу, если не хотят нарваться на рога цилиней и когти древних стражей. Веер в её руках вспыхнул синим пламенем – отражение горящих деревень. Такое пламя благородным хули-цзинь не принадлежало, разве что демоницам-оборотням. Воспоминания... обрывисты. Что было потом? Она не помнит. Шэнь Шиин смотрит на свои руки — пальцы почернели, будто обугленные ветви, опалённые не своим пламенем. Это не огонь хули-цзинь. Это пламя демониц-оборотней, впитавшееся в плоть. На миг разум прояснился — как вспышка молнии в кромешной тьме. И тогда её охватил ужас. Холодный пот стекал по спине, словно слизь с когтей водного гуля. Демон. Она стала демоном. Обратилась в оборотня, растеряв божественную благодать. Добровольно. Она ступила на этот путь в ярости, но по своей воле — чтобы сеять месть. Но что... что же случилось потом? Голова раскалывалась, будто череп разбили молотом, а чьи-то когтистые пальцы копошатся внутри, вырывая куски памяти. Что... что она натворила? Она держала в руках бездыханное тело Шэнь Цинцю. Всё вокруг пылало. Демоны выли в триумф. А может, агонии. Нет... Этого не было. Верно? Она не успела. Вместо этого... Она, обезумевшая, нашла его труп — изуродованный, лишённый конечностей, с вырванным языком. Прижала к груди. Голос сорвался в хриплый вой — нечеловеческий, звериный. Волосы, некогда шелковистые, спутались в чёрных змей, обвивая шею. Она вырвала своё сердце. Не дрогнув. Как будто это был просто камень. Сейчас она сама выглядела хуже призрака — окровавленная, с горящими глазами. Ритуал. Она чертила что-то на земле своей кровью. Каждая линия дымилась, будто выжигала реальность. Символы пульсировали, как живые черви. Шептала заклинания, голос срывался в истерическом бормотании. Но ритуал не сработал. О, боже... Души. Его души нет. Разбита.

***

Чертоги Последнего Суда

Тишину нарушал шёпот приливных волн, бившихся о чёрные скалы под беседкой. Здесь, на границе миров, Бог Смерти устроил своё правосудие. Он восседал за столом из полированного обсидиана, попивая чай, что пах любимой полынью. Его синяя кожа переливалась, как крылья жука-скарабея, а рога, изогнутые в изящных спиралях, напоминали ветви древнего древа жизни. Лишь слишком красивое личико с правильными чертами портило впечатление, придавая всему виду несерьёзность. Напротив сидела Шэнь Шиин. Её фигура, когда-то столь грациозная и гордая, теперь напоминала старую фарфоровую вазу — пыльную, облупившуюся и треснувшую. В глазах, лишённых блеска жизни, плавали осколки воспоминаний предшественницы. Рядом, на бархатной подушке, лежала в открытой шкатулке собранная по крупицам душа Сяо Цзю — она мерцала тускло, как угли перед тем, как угаснуть. Но лиса продолжала питать этот огонь своей душой. Если честно, она делала это так слабо, что в какой-то момент её подменил Бог Смерти. Здесь и проведут суд, которого нет, не было и не будет. Бог Смерти лениво помешивал ложечкой чай, в котором отражались души умерших, затянутые в водоворот. — Лисья госпожа, тебе не кажется, что наш суд слишком уж приватный? — он кивнул на пустые кресла. — Судья, обвинитель и жертва... да ещё и спящая. Прямо семейный ужин. Шэнь Шиин не удостоила его шутку взглядом, только слабо фыркнула. Пальцы сжали край стола, будто пытаясь ухватиться за реальность. — ...даже если бы Шэнь Цинцю не действовал под гнётом недуга... — её голос звучал как скрип заржавевших врат в иной мир. — ...демоны всё равно уничтожили бы мир. Ло Бинхэ не стал бы добрым. Даже Шэнь Юань не смог бы его остановить. Она подняла глаза — в них не было ни злости, ни горя, лишь бесконечная усталость. — Я обвиняю Шэнь Юаня в сокрытии демонического отродья. В бездействии. В трусливом ходатайстве за того, кто этого не заслужил. Бог Смерти свистнул: — Вау. Холодный адвокат дьявола, — он протянул ей фарфоровую чашку. — Выпей чаю. А то совсем мертвенькая. Шэнь Шиин машинально сделала глоток. Горький. Как и всё в её нынешней жизни. — Ло Бинхэ... — она продолжила, —...я обвиняю его в манипуляциях. В жестокости к Шэнь Юаню. В том, что он превратил женщин в трофеи, а с детьми поступил так же, как с ним когда-то. Даже хуже. Её слова падали, как камни в пустоту. Бог Смерти выслушивал это всё лишь из почтения и любви. Он подпер голову рукой, смотря на неё с чем-то, похожим на жалость. — Юэ Цинъюань... — Шэнь Шиин даже не изменила тона, —...лжец. Знал правду — и молчал. Друг пропал — и не искал. Потому что никто не любит прошлого Шэнь Цзю, Шэнь Юань всем приятнее. Она откинулась на спинку кресла, будто с неё сняли тяжёлые цепи. — Все они... стадо. Шепчутся за спинами, но правды не ищут. Задержала дыхание. — Да, Бинхэ страдал, — её губы дрогнули. — Но по карме... Шэнь Цинцю уже заплатил. С лихвой. Бог Смерти вздохнул. — Знаешь что? — он поставил чашку с громким стуком. — Ты слишком серьёзна для живых, да что там, даже мёртвые не такие. Давай-ка вернём твоего Цинцю... Он усмехнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое — как прощальный луч солнца на надгробии. —...а там посмотрим, кто кого переживёт. Вдруг — девять хвостов, пушистых и ярких, выпрыгнули за спиной Шэнь Шиин, радостно взметнувшись, как знамя после долгой войны. Она сама не заметила, как мотыляла им, словно юная лисичка, впервые поймавшая лунный свет. Бог Смерти усмехнулся: — Кстати, поздравляю. Теперь ты бессмертная девятихвостая — официально. Смерть откинулся на спинку трона. — Твой мальчишка... — он кивнул на осколки души, — ...Шэнь Цинцю годами грыз себя изнутри, но держался. Работа, забота о секте... Ясность ума сквозь боль — впечатляет. Ты права. Он давно искупил своё зло. Шэнь Шиин в ожидании чуть нависла над столом, не прекращая слабо барабанить хвостами по спинке кресла. — Вот мой наказ: душа Шэнь Цинцю из мира Шэнь Юаня — умерла от очередного приступа отклонения ци. Её мы сплавим с этими осколками — будет крепче. А ты... — он прищурился, — ...отправишься на перерождение со своим сыном. Туда, откуда пришёл Шэнь Юань. Шэнь Шиин застыла с глазами круглыми, как золотые монеты. — С... сыном? Бог Смерти рассмеялся с её лисьей мордочки. — Ага. Отныне он твой ребёнок-котёнок. Никаких заклинателей, демонов, сект... Только ты, он и новый шанс. Он склонил голову к плечу, довольно щурясь. — Ну что, лисица-мама, готова к самому страшному приключению — материнству?Что до приговора виновным... Это уже не твоя забота. Сладких снов и до встречи...

***

Назадолго до в одной сломанной ветке пространства-времени

Труп Шэнь Цинцю открыл глаза. Ваза, в которой его заточили, разлетелась на осколки. Мертвец с трудом поднялся с земли, кости хрустели под напором своего же веса, а кожа горела огнём. Руки. Они были чёрными до плеч — жилы под кожей пульсировали, как живые змеи, отрощенные демонической энергией. Ноги — почерневшие до бёдер, мышцы сжимались в судороге. Сознание волнами заволакивало кровавой пеленой. В погружённом в огонь подвале он нашёл осколок зеркала. Лицо, которое он увидел, ему родным не было. Глаза чернее самой тёмной ночи в мире демонов, зрачков не видно и свет не отражают; стеклянные как у трупа. Язык — чёрный, отросший из обрубка. Волосы, темные, как крыло ворона, изрядно отросшие, вздымались сами по себе как змеи, возбужденные обилием энергии. Он стал тем, кого клялся убивать. Демон. Смерть не стала освобождением от недуга. Безумие зашептало, закричало, разорвало его разум на части. Убей демона! Убей себя! Где наставница?! Она бросила тебя! Ло Бинхэ убил её! Ло Бинхэ осквернил её! Последний голос выл громче всех. УБЕЙ ЭТУ ТВАРЬ! Он не помнил, куда шёл. Только звуки. Хруст костей под его пальцами. Визг женщин, вырывающийся из разорванных глоток. Треск плоти, когда стража разлеталась на куски, словно фейерверк, от одного взмаха руки. Трупу вроде него демоном такой силы не стать, а значит сила не его. Но уже не важно, от кого она досталась. Тёмная энергия расползалась по стенам, как тысяча щупалец, выискивая его. Вот ты где, Бинхэ. Белоглазый волк стоял перед ним, скаля зубы в улыбке, как всегда — сладко, ядовито. — Учитель… вы не рады мне? — его голос звучал, как шёпот змеи. — Шицзунь… вы стали сильнее. — Какого это — быть демоном, которого вы презирали? Шэнь Цинцю не ответил, продолжая сжимать чужую шею. Тварь под рукой зашевелилась наконец. Ло Бинхэ, понимая, что физически проигрывает, утащил его в сон — своё царство, где подобен богу. Но он не знал одного. Злоба Шэнь Цзю здесь стала абсолютной. Его сознание раскололось на осколки — каждый из них был Шэнь Цинцю, каждый хотел убить Бинхэ по-своему. Мастер бы ломал ему пальцы один за другим, спокойно объясняя, как правильно держать меч. Шицзунь — вырезал на его груди, под сердцем, которого нет, иероглифы — "предатель", "тварь", "демон". Шэнь Цинцю заставлял бы его смотреть, как демоны насилуют и убивают каждую женщину из его гарема, шепча: " Это ты их сюда привёл." А демон бы рвал душу на части, не давая умереть, снова и снова. Но ни одна душа не двинулась. Мало, просто, неизящно. Мир снова распался на части, прогибаясь под искажённую волю Шэнь Цинцю. Воздух наполнился запахом гниющей плоти и медного привкуса крови. — Урок первый. Каллиграфия. Шэнь Цинцю материализовал широкий стол из человеческих костей. Ло Бинхэ с ужасом обнаружил себя прикованным, правую руку насильно вытянули, придавив к поверхности. — Ты всегда был бездарен в каллиграфии, - голос шицзуня звучал спокойно, как льды Мобэй-цзюня. Кость-кисть появилась в его пальцах, её кончик заострился в хирургически тонкую иглу. Шёпот над ухом звучал горячо и тихо, но в каждом слове была власть и пропитанный ядом тысячи демонических змей садизм. — Под рукой нет бумаги. Что ж, у меня есть идея. Каждый иероглиф "предатель", "выродок", "тварь" он выводил на ладони Бинхэ, протыкая кожу насквозь, вспарывая. Когда место заканчивалось, они переходил на другие участки. Шэнь Цинцю себе не позволил бы оголить другого мужчину, демону же всё равно – этакая эротическая пытка, зато как сильно била по сознанию и гордости. — Второй урок. Музицирование. — Помнишь, ты жаловался, что я не уделял твоему обучению должного внимания? Внезапно пространство превратилось в роскошный зал. Ло Бинхэ оказался прикованным к циню, чьи струны были из его же сухожилий. Шэнь Цинцю мягко провёл пальцами, извлекая звуки, от которых лопались глазные капилляры. На лице маленького отродья вылезли желваки, но тот лишь сильнее сжал челюсть. — Очень больно? А ведь ты любил смотреть, как страдают другие... – шептал Шэнь Цинцю, - Теперь услышь их боль. Почувствуй. — Третий урок. Сцена сменилась трапезной залой. На столе – блюда из частей тел женщин гарема. У видавшего многое короля демонов скрутило спазмами живот. Он поспешил отвернуться, но его грубо схватили за челюсть чёрными абсолютно холодными пальцами и развернули обратно. — Не отводи взгляд, я же так старался. Челюсть лёгким движением разомкнули и между зубов протиснули пальцы. Слюна стекала по рукам – ну и что. Шэнь Цинцю насильно заталкивал в глотку Ло Бинхэ его же любимыми яствами. — Вчера ебал, сегодня жрёшь. Каждый кусок оживал во рту, превращаясь в скребущих, кусающих, жалящих насекомых. — Ты всегда хотел иметь всё, –комментировал Шэнь Цинцю, ласково поглаживая свободной рукой. — Четвёртый урок. Они в Зеркальном коридоре. Бесконечные поверхности отражали тысячи Ло Бинхэ, но каждый изуродован по-новому: без кожи, с вывернутыми суставами, с вырванными половыми органами. Шэнь Цинцю шёл, разбивая зеркала кулаками – с каждым ударом реальный Бинхэ получал новые увечья. — Пятый урок. — Вернёмся в твое детство. Самый жестокий этап. Ло Бинхэ снова стал ребёнком, беспомощным. — Бинхэ, как поживает твоя матушка?

***

Когда сознание Ло Бинхэ уже расползлось как гниющая плоть, Шэнь Цинцю прижал его к груди, ласково водя рукой по пышным волосам, и поднёс к его лицу осколок зеркала. — Видишь? Ты никем не стал. Ты никого не завоевал. Ты просто слабая, жалкая тварь, которая сейчас умрёт. Реальность рухнула вместе с последней крупицей сознания Ло Бинхэ. Но смерть не пришла. Цикл начинался снова — с первого урока каллиграфии...

Блять, что я написала...