a good teacher.

Быть хорошим учителем — значит брать на себя большую ответственность. Это значит, что от Харуаки напрямую зависит успеваемость его учеников. Он больше не может позволить себе халтурить так же, как бывало при продаже талисманов в храме - теперь он составляет планы уроков и тестов. Он остается в учительской даже после окончания уроков, чтобы сделать материал более понятным — и это само по себе уже испытание. Харуаки ещё так многого не знает о ёкаях. Его словарь, которым он излишне часто пользуется, расходится по швам, а страницы все истрепаны. Поскольку его ученики не люди, ему лично приходится проводить дополнительные исследования. И пусть животные-ёкаи в наши дни способны общаться на японском языке, - но учебники не учитывают тот факт, что существует огромное количество различных видов ёкаев, и у каждого из них свой родной язык со своими трудностями перевода. Ёкаи, рожденные из обид и неодушевленных предметов, с трудом способны сопереживать человеческим персонажам в изучаемых на уроках текстах. Студенты с неестественно долгой продолжительностью жизни, - бывшие боги, такие как близнецы Огата, - испытывают трудности с запоминанием современных оборотов речи и привычке используют фразы из давно минувших эпох. Чтобы стать хорошим учителем, Харуаки должен приспособиться ко всему этому. Да, это тяжело, но есть и хорошая сторона. В конце дня, когда его ученики подходят к нему, сияя от гордости, и делятся своими успехами, он чувствует себя счастливее, чем когда-либо с тех пор, как начал преподавать. Тем не менее, Харуаки определенно не хороший человек . Когда он находится в школе или среди своих учеников, он должен сдерживаться. Ещё бы, ведь он окружен школьной формой. Он делает все возможное (и даже больше), чтобы держать себя в руках. Для обычного человека форма Академии Хьякки выглядит как ширпотреб, типа того, что можно с лёгкостью заказать с просторов интернета. Но тут важно отметить, что эта форма создана при помощи магией ёкаев, - это сделало её немного надёжнее обычной. В конце концов, в этой школе учатся самые разные виды ёкаев, включая тех, кто не способен хорошо контролировать свои способности. Ткань формы Академии Хьякки гораздо качественнее, нежели у обычной формы. Однако форма академии Хьякки отличается не только удобством. Харуаки считает благословением быть окруженным этим идеально-классическим дизайном: прекрасный темно-синий воротник, кроваво-красный пояс и соответствующий ему галстук... Хлопковая юбка, была не слишком жесткой и не слишком шершавой, и достаточно воздушной, чтобы развеваться, несмотря на плиссировку...! За свою жизнь он видел много форм, - достаточно много, чтобы напугать любого сознательного взрослого человека, - но форма Хякки, пожалуй, была одной из его любимых. Но также больше, чем кто-либо, он понимает: так больше продолжаться не может, если он хочет быть по-настоящему хорошим. В нем пока ещё достаточно здравомыслия, чтобы искренне наслаждаться всем этим — чувство вины слишком ощутимо тяготит его каждый раз, когда он обнаруживает, что его взгляд прикован к одежде школьницы. Даже если директор бесплатно предоставляет ему форму, он не может не чувствовать, что делает что-то безнравственное, припрятывая ее в подвале. Технически, она не совсем бесплатная, раз он получает ее вместо нормальной зарплаты, но. Но. Потребовалось немного уговоров и немного усилий, прежде чем директор наконец позволил ему заполучить настоящий комплект формы Академии Хьякки. Вот почему он знает, какова её ткань на ощупь, как лучше всего повязывать красный галстук, чтобы он был идеально симметричен белой блузке, - и вот почему он знает, что именно эта форма бывает подходящего ему размера. Хорошие взрослые явно не носят девичью школьную форму. Но вот же он, собственной персоной - стоит в своем секретном хранилище формы в подвале, и разглядывает свое отражение в зеркале. "В научных целях!" — пытается убедить он себя, потому что одно дело - смотреть на собственное отражение, а другое — пялиться на форму, надетую на ученика. Если бы его поймали за разглядыванием девушки, это стало бы, мягко говоря, проблемой. Не то чтобы происходящее сейчас не было проблемой, но так хотя бы никто ничего не узнает. Ткань приятная и воздушная, достаточно дышащая, но не доставляющая дискомфорта, особенно снизу. Все сидит идеально, а это означает, что позже придется спросить директора, почему тот знает точный размер Харуаки, - но сейчас это не омрачало настроение. Раньше он заказывал форму онлайн, но размеры в наличии не предусмотрены для таких высоких мужчин, как Харуаки. У него были случаи, когда блузки оказывались слишком маленькими в плечах, а юбки, наоборот, были слишком свободными, ведь его талия была слишком узкой. Большинство комплектов просто не подходили по размеру взрослому мужчине. Но здесь совсем другое дело. Он вертится перед зеркалом так и этак, в восторге от того, насколько форма удобна и как она на нем смотрится. В кои-то веки он не выглядит неловко или неуклюже. Вот бы можно было носить эту форму в обычной жизни, так, словно это совершенно обыденный предмет гардероба. В понедельник - рабочие брюки, во вторник - спортивный костюм, в среду - школьную форму. Но этому не бывать. Он должен быть хорошим. Он наблюдает за тем, как его улыбка увядает в отражении, когда эта мысль снова пронзает его. Его маленькое хобби принято считать извращенным — и пусть для него оно таковым не являлось. Никто этого не понимает, кроме семьи, - но они провели с ним 25 лет. В уже менее приподнятом настроении, он начинает стаскивать с себя коричневые туфли с пряжками. Как вдруг — «Есть ли кто-нибудь?» от Сацуки. Он замирает. Голоса. «Ты думаешь, что тофу-что-то-там снова объявится?» от Хидзиты. А звук множества шагов означает, что их не только двое. Харуаки не мог вспомнить, каким именно ученикам выпало убирать подвал в последний раз, когда они тянули жребий — с прошлого семестра прошло уже много времени. Все, что он может вспомнить с того раза, — это смутное чувство покоя от ухода за мандрагоровыми зарослями на крыше школы и удивление, когда он увидел своих покрытых плесенью учеников. Запереть металлические ставни изнутри было нельзя. Они запирались только снаружи. И, как стало понятно после прошлого раза, - рукописных заметок также недостаточно, чтобы предотвратить чье-либо вторжение. «А, точно. Это же та комната». Янагида. «Сано, ты займешься странной комнатой Сэймэя. Это место наводит на меня ужас, чел...» «С чего вдруг?» - Сано. Сано здесь. Харуаки бледнеет. Он уже привык к самым разнообразным словесным оскорблениям. Это не очень-то приятно, но он привык, что его называют извращенцем или идиотом или смесью того и другого, - и это нормально. Он чувствует, что этого заслуживает. Сано тоже по-разному обзывался (иногда более креативно, чем другие), но в этом никогда не было настоящей злобы. Несмотря на то, каким жестоким он порой бывал или с каким отвращением смотрел, Сано никогда не отдалялся от Харуаки. Что важнее, Сано сказал, что Харуаки был хорошим учителем . А прямо сейчас Харуаки не выглядит хорошим. В его воображении с быстротой молнии проносятся образы: искреннее отвращение на лице Сано, неверие в то, что он считал Харуаки более-менее приличным учителем, сожаление о том, что когда-то защищал его публично. У рационального Харуаки не было бы подобных страхов; по крайней мере, не на таком уровне. Он знает, что Сано не из тех, кто отказался бы от своих убеждений из-за какого-то странного фетиша. По какой-то причине Сано все равно оставался рядом, даже зная о подобных увлечениях своего учителя. Но в этот конкретный момент Харуаки не совсем рационален. Он немного паникует и зажимает рот рукой. Он снимает туфли, торопливо сбрасывает их, начинает снимать с бёдер тонкие чулки. Стремясь заполучить аутентичный образ, он решил купить весь комплект школьной формы Академии Хьякки. Он ругается про себя, пока снаружи студенты препираются и спорят о том, на чью долю должно выпасть несчастье убираться в его маленьком убежище. Харуаки скомкывает снятый чулок, отбрасывает его в сторону и - стягивая в спешке второй, случайно рвет его. Он испортил свою форму - и против воли Харуаки начинает хныкать. Пребывая в отчаянии, он не замечает, что препирательства учеников окончились согласием всех остальных переложить эту работу на Сано, - на том основании, что он проводит больше всего времени рядом с Харуаки и поэтому заслуживает «чести» самостоятельно убраться в этой кладези фетишей. Он не слышит звука удаляющихся шагов, но слышит, как поднимается металлическая ставня. Должно быть, он представляет собой довольно жалкое зрелище: взрослый мужчина на вымощенном клетчатой плиткой полу в школьной форме, рваных чулках и с заплаканным лицом. - Вау. Харуаки мог бы потратить недели, анализируя этот тон Сано, словно классическую литературу для разбора на промежуточных экзаменах. Конечно же, здесь было преимущественно отвращение, потому что... Ну, тут объяснения не требовались. Неверие. И ещё что-то, пока не поддающееся определению. Пока Харуаки в оцепенении пытается придумать хоть какое-нибудь оправдание, чтобы сохранить те крохотные остатки достоинства, что у него остались, Сано пробирается мимо разбросанных чулок и ботинок и закрывает за собой ставни с решительным лязгом. Все тело Харуаки вздрагивает от этого грохота, и он чувствует себя загнанным животным. Звук эхом разносится по коридору и нарушает жуткую тишину, как будто это помещение — единственное в радиусе многих миль. Сано смотрит внимательно, долго, прежде чем отвести взгляд. Он вздыхает, и в его голосе слышится разочарование. - Ты у нас теперь ещё и эксгибиционист? - Н-нет, я не...! Я не такой!! — Харуаки протестует, но не может поднять головы. Быть застуканным своим учеником, и не кем-нибудь, а именно Сано... В его воображении недавние образы поднимают свои уродливые головы, и Харуаки думает, что подобное испытывает кудан: все, что он нафантазировал себе до этого, было предчувствием неудачи. Чувство вины непреодолимо. Лучшее, что он может сделать сейчас, — извиниться на четвереньках, минимизировать потрясение и надеяться, что Сано не возненавидит его окончательно. Он моментально, словно от этого зависит его жизнь, опускается на четвереньки, готовый молить о прощении. Когда с извинениями на губах он заставляет себя поднять взгляд, он видит пылающее лицо Сано, не сводящего с него глаз. - Сано-кун...? - Слова — нет, весь словарный запас ускользает. У Сано сейчас такое выражение лица, что Харуаки кажется, что он ещё нескоро вспомнит, как вообще разговаривать. - Что... - Заткнись, вообще ничего не говори, — как будто Харуаки в данный момент способен выдать связное предложение. Пристальный взгляд ни на секунду не отрывается от лица Харуаки, пока Сано мучительно медленно приближается, шаг за шагом. Харуаки следовало бояться избиения, которое, вероятно, ожидает его в самое ближайшее время, но тело отказывается слушаться и отступать. Он обмякает, когда Сано хватает его за воротник, сердце стучит где-то в горле, когда Харуаки заставляют подняться. Он в любом случае этого заслужил, и меньшее, что он сейчас может сделать, - это принять происходящее как мужчина. Он сглатывает, кадык заметно подпрыгивает. Харуаки зажмуривается, готовясь к удару. Но ничего не происходит. Харуаки наклоняет голову и осторожно открывает глаз — и совершает ошибку, потому что наблюдает весьма очевидный стояк, натягивающий юбку. Инстинктивно и резко отводит взгляд вверх, потому что "почему он вообще встал". Но следующее, что он видит — это лицо Сано. Харуаки кажется, что взгляд Сано выглядит странно напряженным. В следующую секунду он наконец вырывается из хватки студента, собрав остатки самообладания. От рывка Харуаки приземляется на задницу, юбка задирается, - но он в любом случае не смог бы сейчас удержаться на ногах. - С-Сано-кун... Мне жаль, что тебе пришлось, эм, увидеть... Пожалуйста, забудь, всё, что ты видел... Я не должен был... - Сэймэй. Никакого уважительного обращения. Как обычно. Это даже не моё имя, - ошеломленно думает он, прежде чем весь воздух выбивают из легких. Его спина с силой ударяется о холодный пол. Сано внезапно оказывается на нем верхом, и есть пять миллионов причин, по которым этого не должно было происходить. Есть пять миллионов причин, по которым он не должен становиться еще твёрже прямо сейчас . Он даже не успевает подумать о том, что, черт возьми, происходит в голове у якубёгами. Может, это часть наказания, которое он считает подходящим для такого извращенца, как Харуаки? Но, ох, руки Сано давят на плечи, прижимая и удерживая на месте, и внезапно все мысли из головы Харуаки улетучиваются. Только ощущения жесткого, болезненного давления на его плечах, и веса бога-подростка на его промежности, - Харуаки должен немедленно самоуничтожиться, иначе воображение сыграет с ним плохую шутку. Сано прижимается своим лбом к его, и Харуаки немного съеживается под его напряженным, смущенным взглядом. Сано даже не нужно было прикладывать никаких сил, чтобы удерживать Харуаки на одном месте. Один его взгляд заставляет каждый мускул Харуаки замереть — даже сердце бьётся куда медленнее, боясь функционировать под бдительным взором Сано. Трудно поверить, что из них двоих именно Харуаки был учителем. - Ты извращенец, — говорит Сано так, как будто Сэймэю нужно об этом напоминать. Сано вздыхает, на этот раз менее напряженно. Харуаки каким-то образом находит в себе смелость выдержать его взгляд, и странное выражение на лице Сано сменяется чем-то более мягким, прямо на грани чего-то нежного. - Я знаю, — отвечает Харуаки, не в силах сдержать дрожь в голосе. Он останавливается в секунде от признания того, что ему это нравится. Нет, он должен принять ответственное решение и все это прекратить. Прямо сейчас, пока ничего не произошло, - и Сано все еще сможет посмеяться над этой ситуацией в будущем, когда странный фетиш Харуаки снова проявится. - Вот почему ты должен уйти и забыть обо всем этом, Сано-кун! - Ты думаешь, это то, о чем я смогу забыть? — отвечает Сано, придвигаясь ещё ближе, хотя и так уже сидел вплотную. Его бедра трутся о пах Харуаки, и из горла учителя невольно вырывается сладкий стон, но — Ох. У Сано... У Харуаки пересыхает во рту. И хотя этой доли секунды не было достаточно, чтобы запомнить его форму и то, как он плотно прижимался к его бедру, это не осталось для Харуаки незамеченным . И Сано должен был уже понять, что у Харуаки тоже встал, - даже если не видел, как эрекция натягивала юбку учителя ранее. Они так близки друг к другу, что Харуаки едва не задыхается. О Боже. Что-то накатывает на Харуаки; может, это возбуждение, но он наотрез отказывается анализировать это чувство. Он действительно очень, очень плохой человек. Он все ещё пытается строить из себя моралиста. Хороший учитель бы... - Сано-кун, перестань! - Он пытается казаться возмущенным, правда-правда, изо всех сил пытается. Однако это звучит неуместно, дыхание сбивается прямо посреди этой импровизированной лекции, когда Сано, подлец такой, делает это снова. Харуаки откашливается и смотрит на своего ученика, - на этого якубёгами, - глазами, которые вдруг наполняются слезами. - Мы не должны... - Я хочу этого, придурок. - Из уст Сано это звучит совершенно непристойно. Пара рук решительно обхватывает голову Харуаки с обеих сторон, и унизительно-приятное давление снизу наконец исчезает. - А ты хочешь? Да. Да, да, да, но так нельзя. Он извивается под хваткой Сано, но физически не может отвести взгляд. - Хочешь? — повторяет Сано, снова демонстративно прижимаясь к нему бедрами, и Харуаки медленно моргает один раз, потом второй, пока изо всех сил пытается сдерживаться, чтобы не наслаждаться этим чувством. - Сэймэй. Да . - Да, — покорно скулит он, и это единственное, что нужно услышать Сано. Первый поцелуй получается беспорядочным и бессвязным, они неуклюже сталкиваются зубами. Отчаянный поцелуй, который, вероятно, способны разделить только два девственника. И все же Харуаки задыхается, его член болезненно тверд и напоминает о том, насколько ему нравится все это - и даже то, насколько они поспешны в своей неопытности и жаждут большего. Они делают короткие перерывы, чтобы отдышаться. Они заметно приноровились, и их губы с каждым разом смыкаются все лучше и лучше. Харуаки стонет в поцелуи; Сано — нет, но он другими способами показывает, что ему хорошо. Их нижние части тела ёрзают и толкаются в поисках заветного трения, и юбка мнётся. Харуаки внезапно похлопывает Сано по бедрам, прося остановиться. Сано быстро соображает и выпрямляется, отстраняясь. Харуаки ещё мгновение тянется вслед за его губами, прежде чем отстраниться самому. Его руки трясутся, пока он возится с молнией, и у него получается расстегнуть юбку только с третьей попытки. Надоедливый голос в голове, который взывал к совести все это время, подозрительно затихает, когда он замечает, как Сано заинтересован в процессе раздевания. Но Харуаки уже было плевать на осуждения - его единственной и бесконечно примитивной целью было лишь продолжать. Наконец он снимает юбку, с небольшой помощью Сано, который отбрасывает ее в сторону. Сано снял бы и верх, если бы не упрямство Харуаки снимать все правильно. Чулки — это одно, но он отказывается портить верх своей формы. Сано отпускает едкий комментарий касаемо морали Харуаки - настолько принципиален в вопросе ношения формы, но сам вот-вот переспит со своим учеником. Харуаки на мгновение замирает, но тут Сано наклоняется к нему, целуя, и вытворяет своим языком что-то новенькое - то, что, по мнению Харуаки, должно быть отныне запрещено повсеместно во всем мире. И чувство вины отступает. Он развязывает галстук уже привычными движениями и стягивает блузку с длинными рукавами. Как только Харуаки заканчивает, Сано снова набрасывается, целует его с такой настойчивостью, что Харуаки почти моментально теряет над собой контроль. Он опирается на локти, когда его снова толкают на пол, и на этот раз Сано сидит между его раздвинутых ног, а не оседлав. Якубёгами прерывает поцелуй; теперь он кусает нижнюю губу Харуаки, его шею, его ключицы, и каждый укус становится все более и более интенсивным. Все, что Харуаки теперь в состоянии сделать - это отдаться, скуля и извиваясь во власти Сано. Несмотря на явное отсутствие сексуального опыта, Харуаки все же немного осведомлен о том, что должно происходить в спальнях. Он смотрел порно и знает себя достаточно хорошо, чтобы точно определить, что ему нравится. Он не думал, что когда-нибудь окажется в подобном положении, и мысль об этом словно отрезвляет его. Если он и вправду собирался это сделать, то должен сделать это правильно. А значит, это не может произойти на полу в подвале, в окружении его драгоценной формы, и практически без должной подготовки. Он собирает остатки своей решимости и, положив руки на плечи Сано, легонько отталкивает его. И в ту же секунду свинцовый груз абсолютной, концентрированной вины устремляется вниз по его животу. Сано бросает на него взгляд, в котором ясно читается «Что на этот раз?», но Харуаки делает глубокий вдох, и остаётся непоколебимым. - Сано-кун... Давай остановимся здесь, — произносит он, и внезапно обнаруживает в себе смелость, которой раньше не было. Должно быть, это проснулась совесть, хотя по грубым подсчетам она опоздала примерно на двадцать минут. - Я... я хочу сделать это как следует. - Он вовремя спохватывается, и из всех возможных вариантов произносит наиболее приемлемое "это" и краснеет до кончиков ушей. - Я никогда этого раньше не делал, — признается он, подтягивая колени к груди. - Но я... хочу. Сано вздрагивает, выглядя удивленным. Харуаки невольно улыбается. - Это и твой первый раз, — напоминает он ему. - Ты уверен, что хочешь это сделать? Со мной? Последняя часть осталась невысказанной, но Сано уловил это и нежно коснулся тыльной стороной ладони груди Харуаки. - Идиот. Я уверен, — бросает Сано беззлобно. "Идиот" теперь звучит почти как ласковое прозвище , и - вау, Харуаки внезапно обнаруживает, что он, оказывается очень, очень полон мирских желаний. - Ты извращенец и неудачник, но... - Справедливо. - Но ты мне нравишься таким, какой ты есть, так что прекрати эти разговоры. Сано встает, небрежно поправляя свитер, пока Харуаки смотрит на него так, словно видит впервые. - Я тебе нравлюсь! — повторяет он, ошарашенный, и, должно быть, выглядит сейчас максимально нелепо: из одежды на нем только боксеры, а на лице - самое глупое выражение лица в мире. Харуаки, пожалуй, выглядел и хуже, так что это здесь не было ничего необычного, но Сано внезапно хмурится. Он бросает поднятую с пола юбку в Харуаки, и она попадает прямо в лицо. - Одевайся уже! Затем он вытирает руку о брюки, словно ему противно даже прикасаться к ней, - и это всё несмотря на произошедшее до этого. Харуаки Абэ — неудачник как взрослый и как учитель — суровое напоминание заставило сердце неприятно ёкнуть. Может быть, он все-таки не создан для того, чтобы быть учителем, - раз он настолько легко позволяет своим желаниям взять верх. Он не отверг Сано, хотя должен был, не остановился, хотя должен был. Если бы он был хорошим человеком, ничего этого не произошло бы. Сано протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, - и его хватка крепче, чем ожидалось. - Может, кто-то другой на твоём месте и остановился, — соглашается Сано. Видимо, все это было сказано Харуаки вслух. - Но я бы не захотел заниматься этим с кем-то другим. Сердце Харуаки пропускает удар. - Но... - Ты хочешь быть хорошим учителем? — выдыхает Сано, подходя близко и почти вплотную. Незнакомому человеку могло показаться, что Сано холоден и отстранён, - но его улыбка теплая, как само лето. Возможно, Харуаки вообще был единственным, кому довелось увидеть эту широкую, открытую улыбку. Рука, все еще держащая Харуаки, была горячей. - Тогда возьми на себя ответственность, сэнсэй. Быть хорошим учителем, по-видимому, также означает и это. Харуаки сглатывает, кивает и сжимает руку Сано в ответ.