Смотри на меня, падает снег

      Мизи выбегает на улицу, сразу покрываясь мурашками от холодного ветра. Она все еще в сценическом, успела только накинуть сверху плащ, прежде чем броситься за дверь. Почти запутавшись в длинном платье на лестнице, Мизи суетливо оглядывается, пока не замечает маленькую фигуру, завернутую в черное пальто в зоне для курящих — она выделяется на белом фоне, как чернильная клякса. Снег медленно покрывает ее плечи и липнет к волосам, дым ползет по стене, о которую она опирается плечом.       — Суа!       Она даже не поворачивается, продолжает стоять спиной — Мизи видит, как от названного имени ее рука немного задерживается в воздухе, прежде чем стряхнуть пепел. Она, наверное, единственная из каста, кто курит настоящие сигареты. Остальные слишком боятся принести на съемочную площадку запах, либо просто не курят — боятся испортить голос. Суа безмятежно затягивается — она даже так имеет безупречный, шелковый тембр, который Мизи готова слушать вечно.       — Он не имел ввиду… — Мизи сбегает с лестницы шумно, неэлегантно, и останавливается рядом, обмахивая себя рукой. — Я с ним потом поговорю, он не имел права так говорить, и…       Она суетится больше, пропорционально тому, насколько долго Суа ее игнорирует. Она вздыхает паром — Мизи отмечает ее поникшие плечи, как обломанные крылья, пальто на ней, как мешок. Она сама — смятый бутон лилии, измаравшийся в рыжем, тонкая и нежная, отцветающая с грустью.       — Не стоит, — говорит Суа бесцветно. — Он прав.       — Нет, не прав, — Мизи обидно за нее больше, чем за себя, и она встает перед ней, заглядывая в лицо. Из-под встрепанной челки пустые стеклышки глаз, как фальшивые аметисты — она ушла в слезах, а сейчас они уже сухие. — Какая разница, что он там сказал?       — Он опытный актер. И играет уже много лет.       — Да хоть сто лет! — ее голос перескакивает повыше от возмущения. Мизи ежится, холодный ветер подлезает под плащ и кусается через капроновые колготки.       Суа забывает затянуться, на автомате подносит сигарету к губам и медлит. Стыд ощущается глухо, ноюще, заразно — загнившая рана, которая сверху успела зажить и покрыться тонкой пленкой. Мизи поверить не может, что эта чистейшая печаль, загадка, которая сама хочет, чтобы ее разгадали, может так низко о себе думать. Мизи кутается в плащ поплотнее.       — Зачем ты ему веришь? — спрашивает она мягче, жалобнее — как ребенок, спрашивающий у родителей, почему мир не так идеально справедлив, как все рассказывают. — Ты замечательно играешь. Не принимай все, что говорят близко к сердцу.       — Он меня не обидел, — Суа тушит сигарету, размазывая ее с каким-то даже удовлетворением. Она раздумывает, убирая руки в карманы. — Он просто высказал то, что уже было у меня на уме. Я играю сама себя из раза в раз. Это правда.       С Мизи искренней быть так же легко, как дышать — она открывает свою душу, как человек протягивает сломанную в гипсе конечность, и говорит, распишись, чтобы я тебя запомнила. Чтобы все знали, что мы друзья. Только гипс снимается, а с души перманентный маркер не отстирывается. Суа очень надеется, что Мизи не вручает его, кому попало, и разрешает себе оставить только крошечную роспись в углу.       — Это не так.       Суа поднимает на нее глаза, слабая тень заинтересованности на лице. На нее холодно смотреть из-за того, что она тоже в платье, ее пальто не застегнуто и в шею задувает холодный ветер, но Мизи не настолько хорошо с ней ладит, чтобы позволить себе застегнуть его. У нее такое чувство, словно эти тонкие ключицы могут замерзнуть в лед и треснуть.       — Ты не играешь «саму себя». Ты извлекаешь из своих героев то, чему сама можешь сопереживать, и отталкиваешься от этого, — произносит Мизи, застенчиво расправляя рукав. — Поэтому они смотрятся такими настоящими, что бы там ни было у тебя на душе на самом деле. — она поднимает глаза, яркие, цвета новой стрелки на комнатном цветке — стремление к жизни, глоток воздуха. — Я считаю, что это наоборот делает тебя очень талантливой.       Суа смотрит на ее зарумянившиеся от холода щеки, сверкающие глаза. У нее всё это было несколько лет назад — или, может, еще до актерской школы — наивность, чистота и страсть, с которой не выходят после нескольких часов съемок, которой не остается после критики каждого сантиметра твоего тела, если ты женщина, конечно. Суа — это высушенная пустота под слоем изморози, это полая фарфоровая статуэтка.       Ей так хочется, чтобы Мизи и дальше думала, что внутри нее что-то есть.       — Пойдем обратно? — просит она, осмеливается нежно, почти боязливо стряхнуть растаявшие капли с ее плеча. — У тебя снег в волосах. Не нужно болеть, у тебя еще камбэк в бонусном раунде, помнишь?       Суа кивает, отталкивается от стены, хотя постояла бы еще, но видит, как у Мизи уже зубы стучат. Они возвращаются на съемочную площадку, снимают еще много неудачных дублей, и переделывают макияж еще очень много раз.       Если бы Суа могла, она бы стала вазой, которую Мизи разбила случайно в детстве и ее склеивали позолотой, и она обращалась бы с ней еще бережнее, чем до этого, и ставила в нее красивые сухоцветы.