Больно?

      — Да пошел ты! И все остальные пришельцы! Я вас ненавижу! Ненавижу- ай!       Иван молча наблюдает, как хозяин Тилля бьет его по лицу наотмашь, настолько сильно, что его голова мотнулась в сторону, утягивая за собой все остальное тело. Он падает, как мешок, с таким грохотом, на который только способно его мелкое, тощее тело. Падает, а потом начинает хныкать. Урак не поднимает его, ничего не говорит, просто разворачивается и уходит, решивший, что на сей раз достаточно одного удара. Тилль действительно быстро посыпался. Обычно он еще долго плюется ядом и кричит, что всех ненавидит, пока Урак мокрого места от него не оставит, но сейчас почему-то просто плачет.       Иван дожидается, пока Урак не скроется из виду, и только тогда выходит из-за угла. Его шаги не слышно на синтетической траве, так что Тилль продолжает плакать.       — Эй, — Иван садится рядом на корточки. Ему не отвечают — наверное, в таком случае его просто игнорируют.       Тилль отворачивается от него, зажимаясь в комок и вытирая лицо руками. Большой красный след, отдаленно напоминающий человеческую ладонь, вспухает у него на щеке.       — Уйди, — выдавливает он.       Иван склоняет голову. Тилль плачет уродливо — у него все лицо в слезах и соплях, кровь из носа, а от того, что он так яростно трет глаза, кожа вокруг них розовая. Иван тянет руку, чтобы поймать с его щеки жирную, прозрачную слезищу, но Тилль бьет его по ладони костяшками. Больно.       — Отвали, я сказал!       Он это говорит, а сам весь хнычет и трясется. Видимо, жестокость можно терпеть до какого-то момента, а потом даже такие, как Тилль сыпятся с одного удара. Иван не знает, что бы он делал, если бы в конце концов такой удар нанес он сам во время их драк.       Он не уходит, потому что если бы Тилль правда хотел его прогнать, он бы уже бросил в него камень или еще чего-нибудь, так что Иван просто садится удобнее и смотрит, как дрожат его плечи. У него так много эмоций на лице, всегда — грусть, радость, вдохновение. Как на ладони, это увлекательно. Тилль не умеет прятаться, он искренний до боли в зубах, когда стискиваешь их от злости, искренний, как болючая ссадина в уголке рта.       Иван так не умеет. Было бы что прятать, если у него внутри почти всегда тихо. Чувства неповоротливые, большие, он пытается загнать их в формы, в которые они не влезают, как маленький ребёнок.       — Больно?       Тилль шмыгает носом, лопается крошечный кровяной пузырик.       — Да.       И садится, весь в пыли, всклоченный и жалкий. Иван аккуратно кладет ладонь ему на голову и ерошит мягенькие волосы. Вроде лежат колючками, а на ощупь приятные.       — Не грусти, — говорит он и Тилль поджимает губы, становясь еще грустнее, чем был. Нет, видимо, так неправильно. А что ему еще тогда делать? — Ну… иди сюда.       Он неуверенно раскрывает руки. Тилль сначала смотрит на него, как на дурачка, у него опять жалобно складываются брови.       — Снова издеваешься?       — Нет, — Иван неловко отстраняется, однако ему не дают — Тилль утыкается ему прямо в плечо мокрым, сопливым лицом. Пару секунд он пытается понять, куда деть руки, и только потом находится, куда — на спину, конечно. Да, так делают. Он все правильно понял.       Тилль выше него, но сейчас кажется слабым и маленьким, позвонки на шее посчитать можно. Иван кладет ладонь ему между лопаток — он теплый, и очень быстро затих, как только его пожалели. Его гладят по спине и по голове, пока Тилль окончательно не успокаивается, пока слезы и капельки крови не остаются у Ивана на белой одежде практически отпечатком лица. Если бы он мог, он бы его вырезал аккуратно ножничками, сохранил и спрятал.       Он вздыхает, глядя на то, как верхнее освещение потихоньку гаснет.       — А если бы я предложил тебе убежать, ты бы согласился?