Делиция

— Все дело в том, что я хочу тебя, Федя-я-ах, — Осаму растягивает имя в пошловатый стон, слишком приторный даже для издевки, прикусывает губу. Безупречно, аккуратно, именно так, как смотрелось бы привлекательнее всего. Её зубы ослепительно белые и влажно блестят. Взмах ресничек, нелепый взгляд исподлобья, будто у сопливой влюблённой дурочки, розовые ноготки скребут рубашку. И словно этого мало, Дадзай ещё и краснеет. Румянец цвета персиков в сезон нежно укрывает щёки и самую малость задевает нос. Просто куколка, как ни крути. С такими же стеклянными, безжизненными глазами. — Фе-е-дя, — поднывает она и жалобно хмурится. Тоже аккуратно, остановившись на одной единственной вертикальной морщинке. Достоевской и правда интересно, как это у неё всё так складно получается, но времени спрашивать нет. Хочется поскорее закончить с дурацким спектаклем. Федя цокает языком. Хватает Осаму за галстук и тащит за собой, подальше от её драгоценных зрителей. Скрип двери, поворот ключа. Пыльный воздух, косые солнечные лучи, проглядывающие сквозь жалюзи. — Ну и? — Ты такая скучная. Серая мрачная зануда, — руки Осаму, обманчиво тонкие, с силой вжимают её в стену, пальцы забираются под воротник, щекочут кожу, ощупывая ключицы. — Так найди себе кого-нибудь повеселей, — Достоевская выгибает бровь, демонстративно не реагируя на прикосновения. — У меня на этот день планы. — Но я хочу тебя, — цедит Осаму, теперь серьёзно и жёстко. — Вот это взгляд… — ухмыляется Федя. Глаза Дадзай темнеют, и в их глубине явственно отсвечивает что-то дикое. Может, немного безумное. Перебинтованные пальцы, все в ярких пластырях с сияющими котятами, проворно перебирают пуговицы, расстегивая одну за другой. — Тебе знакома такая вещь, как активное согласие? Может, уважение к партнёру? Этика взаимоотношений? — лекторским тоном интересуется Федя, по-прежнему убийственно невозмутимая. — Что-то я не припомню своего согласия на это, — фыркает Дадзай, мизинцем оттягивая с шеи бинт. За ним всё сине-лиловое в гранатовых подтеках. Совсем не похоже на кожу. Постарались и пальцы, и зубы, и канцелярские лезвия, и, чёрт его знает, что ещё. Губы Феди сами собой расходятся в улыбке. Так обычно художники любуются особенно удачной работой. — Раз уж это единственный способ от тебя избавиться… — с сомнением тянет Достоевская и грустно вздыхает. Хлоп. Её пальцы сжимаются на первом перебинтованном запястье — невообразимо длинные с острыми обломками погрызанных ногтей — ловят второе. Достоевская отлепляет Осаму от себя, а себя от стены и швыряет Дадзай в ближайшую парту. Не слишком осторожно, потому что не жалко, да и если сравнивать их физические возможности, Осаму бы не въехала поясницей в острый торец, если бы ей этого не хотелось. Дадзай сдавленно стонет, и не дав ей опомниться, Федя впивается пальцами в каштановую чёлку, вдавливая Осаму затылком в исцарапанное дерево. Солнечный луч бьёт Дадзай прямо в глаз, она морщится и пытается вырваться, но Федя, злорадствуя, кладёт вторую руку на горло и не сильно, но ощутимо придерживает. — Чёрт, — выдыхает Осаму. Сейчас ей действительно больно, глаза слезятся, губы кривятся в гримасе, на бинтах свежие пятна крови. Эх, совсем не успело зажить. Достоевская качает головой, смотрит, молчит. Такое недовольное, искажённое лицо ей нравится куда больше. Руки Осаму сжимают руки Феди, играючи царапают кожу. — Неужели, ты и вправду думаешь, что так унижаться — единственный выход? — роняет Достоевская почти с жалостью. Склоняется ближе, загораживая собой свет. Осаму открывает глаза, облегчённо промаргивается. — Унижаться? Ты делаешь всё, что я захочу, и когда я захочу, потому что не можешь от этого отказаться. И кто из нас унижается, радость моя? — М-м, — мычит Федя с безобидной улыбкой. И, сорвав бинт лёгким уверенным движением — у неё было много времени, чтобы потренироваться — прикладывается к истерзанному горлу. Осаму стонет протяжно и громко, скорее от боли, чем от удовольствия, и приходится освободившейся рукой зажимать ей рот. В ответ Дадзай от души впивается в пальцы зубами. Достоевская охает и бьёт её наотмашь по лицу. Осаму скалится, сияет в солнечном свете, и глаза её похожи на пару янтарей. Федя забывает о руке, целует податливые влажные губы, проводит языком по её языку и понимает, что попалась. Осаму стаскивает их обеих на пыльный пол, забирается сверху, толкаясь и пихаясь. Сдёргивает с неё измятую рубашку и прикладывается к шёлковой ткани. Целует, широко и влажно поглаживает языком, стягивает кружево зубами, одновременно нащупывая на спине застёжку. Достоевская не сопротивляется, даже выгибается, чтобы Осаму было удобнее, потому что от всего этого её ведёт и размазывает по пыльным доскам. У Дадзай маленькие аккуратные пальцы, но от их движений хочется даже взвыть, настолько тонко и точно они определяют чувствительные точки. Достоевская сжимает губы изо всех сил, но глухие вздохи с каждой секундой всё больше рвутся перейти во что-то более звучное. — Ты такая сдержанная, — издевается Осаму, и Федя чувствует, как ее руки скользят и пробираются к бедру, задирая длинную юбку. — Такая лицемерка, — Дадзай хихикает, оттягивая резинку чулка, и та громко шлёпает по коже. Достоевская дёргается вверх, в попытке скинуть с себя Осаму, но она держит крепко и совсем не планирует отпускать. — Далеко собралась? — карие глаза на миг снова ловят солнечный луч, и Федя невольно застывает, наслаждаясь видом. Взъерошенная, лохматая, рубашка всмятку, бинты в крови, глаза горят... Осаму подпихивает под неё собственный скомканный пиджак. — Не торопись, пропустишь всё самое интересное, — Дадзай подхватывает ногу под коленом, и в другой её руке вдруг сверкает лезвие канцелярского ножа. Она склоняется ниже, оглаживает острые выступы тазовых косточек, натягивает резинку и срезает белье, прежде, чем Федя успевает заехать ей ногой по лицу. — Вот дрянь, — ошарашенно моргая, шепчет Достоевская. Осаму смеётся, заливисто и звонко, роняет нож, припадает к чувствительной коже губами, и Федю окончательно уносит к далёким берегам. Осаму нравится быть неторопливой, растягивать движения в самый неподходящий момент. Она просто обожает просьбы, ещё больше — мольбы, но Федя держится, стойко и упрямо стискивает зубами рукав рубашки. Её пальцы путаются в блестящих каштановых волосах, натягивают пряди, рвут, но Осаму это совсем не заботит. Достоевскую ломает и выкручивает. Она скребёт ногтями пол, задыхаясь. Тонет в ощущениях, то накатывающих размеренными волнами, то сменяющих друг друга безумным калейдоскопом. Язык Осаму способен на поистине удивительные вещи, а в комплекте с пальцами эта искусная пытка становится совсем невыносимой. Федю выворачивает. Она вжимается щекой в собственное плечо, жмурит повлажневшие глаза и, распахнув губы, громко и протяжно стонет. Сладкое и острое наслаждение растекается по её телу, но погрузиться в него не даёт колючая вспышка в ноге. Ойкая, Федя выгибает пальцы в обратную сторону, подорвавшись, растирает икру в попытке поскорее избавиться от судороги. Наконец, боль уходит, уступая нежному изнеможению, и Достоевская устало смахивает капли пота со лба. Осаму упирается подбородком в её колено. Губы влажно блестят, щеки горят, волосы торчат во все стороны. — И что это было? — Взятка. Федя качает головой, непривычно розовая и разомлевшая. Осаму ловит её взгляд, смотрит серьёзно и внимательно, а спустя секунду, показав язык, поднимается на ноги. — Что-то мне полегчало. Я пойду. — Надеюсь, не рыдать в туалетной кабинке. Федя проворно хватает её за щиколотку, и Дадзай подпрыгивает на одной ноге в попытке сохранить равновесие. Достигнув точки баланса, смотрит надменно и с достоинством. — И с чего такие выводы? — Всего лишь опыт. — Всю жизнь теперь будешь мне это припоминать? Федя прячет ухмылку в волосах. — Давай, — мягко шелестит она, — возвращайся. Осаму скребёт рукав. Пальцы Феди по-прежнему придерживают её щиколотку. — Ладно, — Дадзай сдаётся и возвращается на пол. Достоевская обнимает её за плечи со спины, зарывается носом в волосы. Солнечные лучи рыжеют, и свет в кабинете становится золотым. — Выдохни, Осаму-у, — тихо смеясь, предлагает Достоевская. Дадзай краснеет теперь уже по-настоящему и, прикрыв глаза, выдыхает.