Отступник

Ги не нашел, что ответить. Равель неторопливо, даже степенно обошел его, чтобы оказаться между ним и ларцом. — Что ты делаешь? — повторил он, будто ждал какого-то обыденного, ничем не примечательного ответа. — Я только что встретил донну де Латур. Она сказала, что ты не в себе. Внутренности Ги сжимались и скручивались в узел, и он чувствовал, что вот-вот начнет задыхаться. — Не в себе? — переспросил он низким, сорванным голосом. — Да черт меня возьми, братец, я единственный, кто еще сохранил рассудок в этой проклятой крепости. Свихнулись с ума все вы, и уже давно! — Донна де Латур сказала также, — продолжал Равель, по виду нисколь не впечатленный его отповедью, — что ты собираешься похитить Чашу. Облик его было тверд и непроницаем, точно у высеченного из камня идола в папском храме. Он выпрямил правую руку, которую до сих пор держал заведенной за спину, и Ги увидел, что брат сжимает меч, наверняка позаимствованный у кого-то из добрых людей, дремлющих за порогом. — Равель, — из горла Ги вырвалось несколько прерывистых смешков, — ты — совершенный, и ты несешь свет истины верным, которые слушают твою ахинею, открыв рот… но лучше не пытайся остановить меня, иначе тебе придется худо. Сколько ты не упражнялся, братец? Разве твои обеты не запрещают тебе держать оружие? — Я должен защитить Чашу, — ровно ответил ему Равель. — Ты заходишь слишком далеко, Ги. Иди к себе. Завтра все будет кончено. Ги вытащил меч из ножен. Огни свечей собрались на лезвии, затрепетали все разом, будто пересмеивались от вида зрелища, которое чрезвычайно их забавляло. Ги посмотрел в неподвижные глаза Равеля, произнес как мог угрожающе: — Уйди прочь. Равель, конечно же, не принял его всерьез. — Нет. Они схватились; Ги ошибался, когда полагал, что ему удастся обезоружить Равеля влегкую, — тот с ловкостью, не изменившей ему за годы, увернулся от первого выпада, от второго, махнул мечом в ответ и легко, плашмя ударил Ги по запястью. Тот, обескураженный, отступил. — Я всегда превосходил тебя в фехтовании, — заметил Равель почти примирительно, — надеюсь, ты об этом помнишь. О да, Ги помнил очень хорошо: не сосчитать было синяков и тумаков, которые он получал от брата, когда тот не решил еще сменить рыцарские доспехи на скромное одеяние совершенного. Равель был крепче и сильнее, сколько Ги его помнил, да и его старшинство давало о себе знать: последний раз они сражались, когда Ги шестнадцати не исполнилось, и Равель тогда здорово его повалял, заставил наглотаться пыли во внутреннем дворе замка де Ниш. Распаляясь все более от осознания, что драться придется всерьез, а соперник, несмотря на внешнюю кротость, весьма умел и упрям, Ги атаковал вновь. Мечи их сошлись с яростным скрежетом, и Ги еле успел прянуть назад: острие чужого оружия задело его, оставив кровоточащую рану от щеки до самого виска. — Вот, значит, — Ги нелепо закрылся ладонью, точно пытаясь удержать внутри себя теплую, скользкую кровь, — какова твоя христианская любовь? Какова твоя забота обо мне? — Я пытаюсь спасти твою душу! — у Равеля сбилось дыхание и растрепались волосы, он говорил с трудом, будто кто-то пытался его душить. — Тьма одолевает тебя, Ги, но ты можешь одолеть ее! Можешь вернуться к истине! К свету! — К свету? — спросил Ги с издевкой, давя в себе желание расхохотаться. — Единственный свет, к которому вы все идете, — это пламя костра! А то, что ты называешь тьмой, сослужило мне куда лучшую службу, указало путь прочь отсюда! Видишь, братец, все говорят, что лишь свет может породить тень, — он отнял руку от лица и мучительно улыбнулся, чувствуя, как кровь вырывается наружу, стекает ему на плечо, окропляет доспехи и плащ, — а теперь получается, что бывает и наоборот. Поднявшиеся со дна его души злость и горечь туманили ему разум не хуже любого из колдовских зелий; забываясь в боли из свежей раны, в тягостном запахе крови, в переливающихся свечных огнях, Ги обрушил на Равеля последний свой удар. Равель не успел ни парировать, ни увернуться: меч Ги вошел ему в грудь, ломая кости и пронзая покорную, ничем не защищенную плоть. Равель не издал ни крика, ни стона, только клокочуще кашлянул и упал навзничь. Ги выпустил рукоять меча. Тело брата распласталось у его ног. — О нет, — не веря тому, что видит, что сотворил он собственными руками, Ги упал возле Равеля на колени, попытался найти хоть один признак жизни в его оледеневшем лице. — О нет, Равель, я же не… Пребывая будто в гипнозе, он обнял труп, свистяще втянул в грудь воздух, чтобы испустить вопль столь громкий, насколько хватит всех его сил, и не замолкать, пока сердце его не разорвется и он не упадет замертво рядом с Равелем, но взгляд его наткнулся на ларец — по-прежнему темный и безмолвный, но заключавший в себе спасение. Чаша! Разве не для того дана она Христом, чтобы исправить самые страшные, роковые ошибки? Ги вспомнил разом все, что рассказывали о ней: что одно ее прикосновение может исцелить любую рану, а единственный глоток подарит вечную жизнь, — и вскочил. Ключ, выроненный им в схватке, валялся на полу, и Ги подхватил его, с трудом отпер проржавевший замок, хотел вознести благодарение Господу, но не сумел, ибо зубы его стучали, как в лютую стужу. Крышка со скрипом подалась; Ги, зажмурившись, распахнул ее и запустил внутрь руку. Ларец был пуст.

* * *

— Де Ниш! Де Ниш! Я ее поймал! Жан цепко держал Урсулу под локти, а она брыкалась и извивалась, пытаясь пнуть его под колено. Ги подбежал к ним, приказал коротко: — Отпусти ее. — Чт… что? — Жан оторопел, и это позволило Урсуле вырваться, метнуться к Ги, спрятаться за его плечом. Ги молча заставил ее зайти ему за спину, направил на Жана обагренный меч. — Вот что, — произнес он безучастно, — ты можешь убраться отсюда подобру-поздорову, и останешься жив. А можешь поднять шум, и тогда пеняй на себя. Одно убийство я только что совершил. Меня не затруднит совершить еще одно. Должно быть, и вид его, замаранного кровью, своей и чужой, сказал Жану достаточно; во всяком случае, тот бросился бежать прочь, не дослушав. — Он позовет на помощь, — проговорила Урсула встревоженно. Ги вернул меч в ножны, ногой отбросил в сторону одну из последних досок, что прикрывали путь вниз, под землю. — И пусть его. В тоннели они не сунутся. — И то верно, — согласилась девчонка. — Ну и видок у тебя, рыцарь. Черти тебя, что ли, драли? И где эта твоя Чаша? Ги снял ножны с пояса, осторожно опустил их в отверстие, ведущее внутрь скалы. Пожалуй, ими можно было ощупывать путь перед собой, чтобы не споткнуться. — Ее не существует, — сказал он с тем же гулким равнодушием. Урсула вскинулась, заступила ему дорогу, спросила звонко и обвиняюще: — Что ты говоришь, рыцарь? Что значит «не существует»? — Это значит именно то, что значит, — отозвался Ги. — В ларце ничего нет. И я сомневаюсь, что когда-то и было. Все, что рассказывали о Чаше, — болтовня или чья-то шутка. Все в этой крепости погибнут за ничто . Я убил своего брата за ничто . И, если мы не поторопимся, за это ничто прикончат еще и нас. Невдалеке, в тенях крепостных стен, поднялся первый беспокойный гул. Кто-то кричал «Скорее!», а кто-то «Дайте огня!». — Нужно идти, — сказал Ги. — Справимся без света. Больше ничего не осталось. И, не мешкая более, первым нырнул в густую, прожорливую темноту. Их не преследовали. Ги и Урсула сделали сотню-другую шагов, и любые отзвуки снаружи перестали долетать до них, отрезанные царившей под каменными сводами тишиной и совершеннейшей, беспримесной тьмой; кое-где подземный коридор становился слишком узок для двоих, и Ги, шедший впереди, позволил Урсуле хвататься за его плащ. Лишенный осознания, где он находится и куда направляется, он перестал как будто чувствовать и собственное тело; лишь смутно он догадывался, что у него по-прежнему есть туловище, голова, руки и ноги, но чем дольше, тем назойливее ему чудилось, что сознание его вырвалось из земной оболочки и действует обособленно, по каким-то одному Богу или черту известным законам. Даже время утратило здесь, в недрах скалы, свою силу: возможно, Ги и его спутница путешествовали во мраке несколько часов, а возможно — несколько недель. Урсула не жаловалась, но дышала хрипло и тяжело, и Ги понимал, что силы ее на исходе. Его самого донимал обещанный Равелем удушливый запах серы и разложения; зловоние становилось все плотнее, от него кружилась голова, и Ги все же не выдержал, упал, ушибив ладони о камень, открыл рот, безуспешно пытаясь стошнить. Урсула, утратив единственную свою опору, без чувств осела на пол в шаге от него. «Все кончено, — отрешенно подсказал ему измученный разум, — нам не выбраться. Пора читать отходную молитву и надеяться, что Господь простит меня». Ги вспомнил последние слова, сказанные им Равелю, и лицо брата, искаженное смертной тенью, и кровавое пятно, расплывшееся по его одеянию. Может, и к лучшему было, что он, Ги, умрет прямо сейчас: по меньшей мере, воспоминания о содеянном больше не будут следовать за ним, куда бы он ни пошел. — Ну будет тебе, рыцарь, — разнесся рядом с Ги уже знакомый ему вкрадчивый голос, — сказано же было: еще не время тебе умирать. — Ты… — сказал Ги едва слышно, бесцельно глядя во тьму перед собою, — почему ты преследуешь меня? Существо, заговорившее с ним, мурлыкающе усмехнулось. — Кое-кто желает видеть тебя, Ги де Ниш. Как ни дурно чувствовал бы себя Ги, от слов этих его словно окатили водой из ведра, простоявшего ночь на морозе. — Почему я? — бессильно шепнул он, сдаваясь. Кто-то приблизился к нему, обвел пушистым хвостом его нос, подбородок, скулы, все еще кровоточащую рану на щеке. — В тебе есть все, что мессиру всегда нравилось в людях. — Пожалуй, — ответил Ги заплетающимся, как у пьяного, языком, — я сочту это за похвалу. — О да, — отозвался кошачий голос, — я говорю именно об этом. А теперь дай мне руку, рыцарь. Я выведу тебя. Выбора у Ги не было. Он кое-как помог встать Урсуле и прижал ее к себе одной рукой, пока она обнимала его за шею, а другую бесстрашно простер вперед, во тьму, которая схватила его тонкой лапой, невесомо царапнула кончиками когтей. — Идем, идем, — увещевал его нежданный проводник, неумолимо утягивая за собою, — от этой вони мне и самому тошно делается! Больше всего Ги боялся выпустить его и отстать. По лицу его катился пот, взмокла шея и пальцы, и рука, которой он поддерживал Урсулу, ныла и немела, но он шел упрямо вперед, за невидимым своим спутником, и коротко вскрикнул от радости, когда увидел пробившуюся сквозь камни светящуюся лунную нить. На один из камней Ги надавил плечом, и тот не без труда, но сместился в сторону, открывая пространство достаточное, чтоб через него мог пройти человек. — Кто бы ты ни был, — Ги поискал взглядом вокруг себя, пытаясь разглядеть своего проводника, но тот избегал попавшего в тоннель света словно бы нарочно, — ты спас мне жизнь. Если когда-нибудь я смогу отплатить тебе… — Не стоит, рыцарь. Твой друг очень просил и за тебя тоже, — в голосе послышалась насмешка, но Ги показалось в то же время, что его обладатель по-своему польщен, — а у тебя и без того довольно счетов, требующих оплаты. Незнакомец исчез. Ги и Урсула выбрались наружу, сделали несколько шагов по земле, поросшей первыми весенними травами. Монсегюр остался за их спинами, на головокружительной вышине, в собирающемся утреннем тумане. Ги взглянул на крепость напоследок, а потом увидел неподалеку ручей, переливающийся серебром, и кинулся к нему со всех ног, жадно зачерпнул ледяную воду ладонями, принялся пить. — Рыцарь, — Урсула, вдохнув свежего воздуха, зашевелилась, тоже припала к воде, — как тебе удалось? — Это не я, — объяснил Ги, мотая головой. — Нам помогли. Она взглянула на него с неким почтительным любопытством. — Значит, он действительно говорит с тобой. Не могло все это быть просто так. — Пусть, — Ги был слишком измучен, чтобы о чем-то задумываться и чего-то бояться. Встав на ноги, он протянул девчонке руку. — Нам надо идти. Если мы попадемся папским солдатам на глаза… — Да уж, — согласилась Урсула и ткнула пальцем на эмблему семьи де Ниш на его доспехе — белого быка под альбигойским крестом, воинственно вздыбившегося на задние ноги, — ты бы и от этого избавился. А то тебе точно не поздоровится. В словах ее был несомненный резон, но что-то внутри Ги пока еще противилось тому, чтобы снять и отбросить фамильный герб, будто то был ненужный мусор. — Позже, — отозвался он и, быстро определив по звездам север, повел Урсулу в противоположную сторону — туда, где должна была начинаться дорога на Арагон. — Тебе есть куда идти? — поинтересовалась она, распинывая в стороны от дороги подвернувшиеся мелкие камешки. Ги пожал плечами: — Моя семья в дальнем родстве с виконтами Беарна. Может быть, они возьмут меня на службу. «Все, кто остались в Монсегюре, скоро будут мертвы, — подумал он, словно ему кто-то подсказал, — о том, что я совершил, не узнает никто». Урсула посмотрела на него, будто угадала часть его мыслей; а может, дело было в свете луны, сделавшем лицо ее напряженным, бледным и взрослым — словом, совсем другим и почти чужим. — Я думаю, рыцарь, — проговорила она, немного помолчав, — твой будущий сюзерен оценит тебя, как ты того заслуживаешь. Они шли вдвоем до самого рассвета. Ни один человек, что удивительно, не встретился им по пути — иногда Ги слышал неясный шум за деревьями и хватался за рукоять меча, но оказывалось, что то был шмыгнувший мимо заяц или лисица. Вокруг занималось утро, и оставаться на дороге было опасно; тогда Ги и Урсула свернули глубже в чащу и стали искать место, где можно было бы передохнуть. У корней старого дуба обнаружилась то ли вырытая кем-то хижина в земле, то ли покинутая берлога; на дне ее оставались сморщенные, сухие листья, и Ги лег на них, вытянув ноги. — Я поищу воды, — такими были последние слова, которые сказала ему Урсула. Ги не заметил, как она исчезла: его поглотил сон.

* * *

Огонь в очаге уже догорел, но от тлеющих углей продолжало исходить тепло. Равель сидел за столом, погруженный в чтение. Ги приблизился к нему, заглянул через плечо, увидел в его руках пергамент и полувыцветшие строки на латыни. «Мы увидим чистую реку воды жизни… — прочитал он, сощурившись. — Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…». Выглядело это как бессмыслица, но Равель, изучающий стершиеся письмена восторженно и благоговейно, явно считал иное. — Что это? — спросил у него Ги. — Истина, — ответил Равель, не поворачивая головы. — Первозданные записи, сделанные на арамейском, нашли в Иерусалиме во время святого похода. Паписты хотят уничтожить их. Каждый существующий список. Ги покосился на пергамент с сомнением. — С чего бы им? Что в нем такого ужасного? — Истина, — повторил Равель, будто Ги не понял его с первого раза. — В нашем мире это редкая птица, брат мой. На нее всегда будет вестись охота. По счастью, ей свойственно бессмертие — даже если сжечь ее дотла, она вернется к жизни тем или иным образом, ведь она тянется к нашим несчастным душам точно так же, как они к ней. — Ты так складно говоришь об этом, братец, — проговорил Ги со смехом, — не хочешь податься в совершенные? Думается, они бы приняли тебя с радостью. — Я размышлял об этом, — неожиданно сказал Равель, и Ги в удивлении приоткрыл рот. — Я поговорю об этом с отцом. Возможно, для этого нужна моя жизнь — нести истину тем, кто не может сам разыскать ее. Ги воскликнул: — Ты шутишь! Равель, наконец, посмотрел на него взглядом спокойным, проясненным, как небо после грозы. — Вовсе нет, брат мой. Некоторые вещи созданы не для того, чтобы шутить о них.

* * *

Ги проснулся под вечер. Урсулы рядом с ним не было; он вышел из своего убежища, осмотрелся, окликнул ее пару раз, но лишь эхо его собственного голоса было ему ответом. Ги подождал немного, не явится ли его спутница, но когда на землю опустилась ночь и луна вновь воссияла в небе, понятно стало, что ожидание его бесполезно. — Что ж, — пробормотал он, оглядывая себя и убеждаясь, что все, унесенное им из крепости, по-прежнему остается при нем: и меч, и плащ Андре, и кинжал, и даже пустой поясной кошель. Нужно было идти дальше — навстречу тому, что ждало его, каким бы оно ни было. Луна поднялась высоко над деревьями, разливаясь перед Ги и открывая перед ним дорогу. Он шел в ее свете один, высоко подняв голову и более не оборачиваясь.