Crevices

Твой младший брат никогда не говорит тебе об этом, но он очень любит тебя,

Ты счастлив лишь в те мгновения, когда находишься под дозой. На тебе нет ни одного живого места, но ты — шедевр,

Я надеюсь, ты доживешь до двадцати восьми.

***

      — «Ты сможешь оставить свои вещи там…»       Эхо незнакомого голоса пробивается сквозь бордовый туман. Он окружает, пробирает до самых костей и заставляет нервно поежиться.       — «Где полюбят…»       Глухой удар коленей о землю. Предсмертный хрип из груди. Горячая кровь на руках. Пульс Эндрю за сто пятьдесят, а другого за тридцать, двадцать, десять, ноль. Конец.       И Эндрю падает, падает, падает.       — «Твои трещины.»       Он открывает глаза. Футболка и повязки мокрые от пота. По вискам скатываются холодные капли. Подушка влажная.       Телевизор в углу комнаты показывает эпизод мыльной оперы. Кадры быстро сменяют друг друга, а актриса на экране плачет. Ее собеседница вновь озвучивает: «Ты можешь оставить вещи там, где полюбят твои трещины,» — какая глупость на фоне воронки мыслей.       Это просто кошмар, — было бы проще себя убедить, не будь самовнушение таким тупым. А Эндрю не тупой. По крайней мере, он так думает, глядя в потолок с мелкими трещинами под быстрый стук пальцев по клавиатуре.       Экран ноутбука подсвечивает лицо близнеца. У Аарона нахмурены брови и покусаны всмятку губы. Над бровью почти отклеившийся пластырь — слегка потяни, и тут же обнажится глубокий порез от когтей штриги. Еще одна причина тремора, которую Эндрю умело отрицает.       — Доброе утро. — Аарон всегда на ментальном уровне понимает, когда брат просыпается — даже просто открывшиеся глаза заставляют догадаться, не отрываясь от работы. В ответ Эндрю смотрит на стрелки циферблата.       — Сейчас третий час ночи.       — У тебя нет режима сна, — закатившиеся глаза почти слышно. Боже, неужели их недовольное лицо всегда так странно выглядит? — Что снилось-то?       Твоя смерть.       Засохшая кровь на ладонях. Уносящий ноги Джек. Шокированная Эбби. Окоченевшее тело. Взгляд в пустоту. Отчаяние — такое невыносимое, что легкие отказывают раскрываться. Ненависть к себе — не защитил именно тогда, когда было нужно. Не успел.       — Леденцы на палочке.       — Точно.       Аарон не верит. Очевидно, не верит. Они знают друг друга большую часть жизни — с тех самых пор, как Бетси забрала их обоих из домов ужасов: сначала Эндрю, затем Аарона, — поэтому изучили миллион раз повадки и реакции. Видели те же самые в зеркале. Такие разные, и такие похожие отражения друг друга. Пугающе. Эндрю помнит, как молча задыхался, видя собственное отражение после смерти брата. Аарон ушел, но его призрак навсегда собирался остаться, преследовать повсюду. Эндрю не планировал заикаться о том облегчении, которое почувствовал, когда на планете по-прежнему был жив человек с их общим лицом.       — Знаешь, что самое дерьмовое? — Аарон тяжким грузом валится в широкое скрипучее кресло, — Тебя здесь даже не будет на следующий Хэллоуин. И на следующий-следующий. И на Хэллоуин за ним. Тебя вообще больше не будет. Ни-ко-гда, — он выдыхает ужасный перегар в воздух и тянется к уродливому подобию лысого дерева, дергая за ветку. Фигурка в виде висельника падает на холодный пол. Дурацкая мотельная декорация. Из-за нее номер на два доллара дороже, — А я продолжу смотреть в зеркало и видеть нас. Тебя, — хмык звучит слишком обреченно. — Иронично, правда?       За окном раздаются возгласы детей. Ледяной октябрьский ветер загоняет мелкие листья через открытую деревянную форточку, но ни один из близнецов не предпринимает попыток сохранить тепло в номере мотеля. Они погружаются в тишину, прекрасно зная, о чем должны поговорить, и сознательно этого не делая.       — Проспись, — Эндрю бросает короткий приказ и хватает кожаную куртку с кровати. Брат вскакивает, почти сразу падая от резкости, однако низкий стол служит опорой. — Проспись, Аарон. От тебя несет текилой за милю.       — Нет, блядь. Ты не съебешься снова, эгоист долбанный. Мы поговорим.       Вдох.       — Говори.       Выдох.       Но Аарон молчит — смотрит в пустоту, крепко сжимая кулаки, словно собирается с силой ударить по ближайшей поверхности. Или по лицу Эндрю. Так уже было неделю назад — синяк на скуле до сих пор не сошел.       — Поехали в Луизиану.       — Ты хотел поговорить про Луизиану?       — Около Шревопорта есть жрица вуду, которая поможет с твоим контрактом, — выдыхать было рано. — Дэн навела справки. Мы не так далеко.       — Не-а. — Эндрю протягивает гласные в чужой манере. Это все общение с долбанной охотницей Элисон.       — Не-а? Что еще за «не-а»?       — Ты знаешь. Контракт нельзя разорвать.       — Демоны лгут.       — Не там, где замешаны сделки.       — Лазейка есть всегда. Помнишь Гринвуд? Дарроу и его жену. Мы спасли обоих.       Разумеется, Эндрю помнит. Первое дело, связанное с демонами перекрестков. Первое дело о продажах душ. Именно в Грунвиде Эндрю научился вызывать демона перекрестка и торговаться. Он и не подозревал, что знания пригодятся для него самого год спустя, но они пригодились, и теперь теми же знаниями Аарон пытается доказать возможность обойти мелкий шрифт на последней странице, будто полный кретин. Стоит сделать скидку: Аарон всегда был склонен бороться за обреченные случаи.       — Я не Дарроу, а ты не его жена.       — Мы ничего не теряем, просто попробовав. Почему нет?       Теряем. Тебя. Красноглазая тварь ясно дала понять, что случится, если один из Миньярдов попытается хитрить — Аарон тотчас труп. Эндрю не рискнет этим. Не в момент, когда уже смирился с тем, что его ждет через полгода.       — Считай, для меня это свет в конце туннеля.       — Это адское пламя.       Кожаная куртка набрасывается на плечи. Сигарета плотно сжимается губами.       — И пусть.       Дверь хлопает.       Оглядываясь назад, Эндрю не жалеет о своей сделке, но жалеет о том, что однажды позволил Аарону попытаться заговорить об этом. Тому будто показали зеленый свет, и тормоза отказали. Количество безуспешных попыток поражало только одного из них. Результатов не было до тех пор, пока не появился он. Он со своей безупречной ложью и изворотливостью африканского таракана, которому так и свербит оторвать лапки.       — Я нашел нам дело, — Аарон начинает издалека. У него заметно дрожат руки, когда он тянется к потрепанной записной книжке, и Эндрю почти уверен, что знает, к чему тот клонит. — Помнишь вчерашнюю заметку в газете?       — Парня нашли в мотеле в ванне со льдом и вырванной почкой?       — Да.       — Не по нашей части. — ладно, Эндрю попытается увести разговор в сторону. Просто попытается.       — Я тоже так думал, — близнец сжимает губы, заикаясь на гласных. Первый признак лжи. — Но на теле пострадавшего нашли отпечатки. Владелец отпечатков умер в тысяча восемьсот восемьдесят первом. Врач утверждает, что рану парня зашили шелком, а шелковые нити использовали как раз в девятнадцатом веке. И потом я навел справки. В двадцатые годы пятеро остались без органов, двое из них умерли. В семидесятые четверо. Последний случай был в девяностые, и именно об этом писал Ваймак, но…       — …Доктор Бентон, помешанный на бессмертии. В один день он испарился, а позже стали находить трупы или людей без органов. Франкенштейн каждые несколько лет заменяет отказывающие органы новыми. Ваймак вырвал ему сердце.       — Значит, доктор просто нашел новое. Мы можем поехать и разобраться с ним. Закончить начатое.       Попытка не удалась.       Эндрю подкуривает сигарету в постели и выдыхает тяжелое облако дыма в потолок. Трещины стали больше или ему кажется?       — Блядь, я просил не курить в комнате.       — А я просил не пытаться расторгнуть мою сделку.       — О чем ты? — второй признак лжи: Аарон начинает расхаживать по комнате, перекладывая вещи с места на место без причины. — Мир не крутится вокруг твоей тупой бошки. У нас есть работа и без этого.       — Мой контракт истекает через три месяца, ты активизировался в своих идиотских попытках спасти меня, — Эндрю усмехается на слове «спасти», — Позабыл вообще о работе, а теперь вдруг хочешь нормально охотиться, и именно на «доктора», который разгадал секрет вечной жизни, и для этого всего-то нужно узнать рецепт его философского камня. Ты хочешь убедить меня в том, что дело в спасении людей?       — Я… Мои попытки не идиотские!       — По крайней мере, остальное ты не отрицаешь.       Аарон раздувает крылья носа. Раз.       — Знаешь что? Меня заебали твои замашки камикадзе.       — Камикадзе совершают суицид, Аарон, разве ты не знал?       Аарон громко и забавно ахает. Два.       — А ты чем отличаешься?       — Я подписал контракт, а не покончил с собой.       — Одно и то же!       — Ты подменяешь понятия.       Крышка ноутбука с хлопком закрывается. Аарон щелкает включателем света и хватает сумку с вещами. Три.       — Ты придурок. Просто невыносимый конченный мудак. Тебе было плевать на меня, когда ты заключал сделку. Ты сделал это для себя — чтобы не быть одному. Когда Ваймак пропал два года назад, именно ты вытащил меня из колледжа. И почему? Тебе невыносима сама мысль остаться в одиночестве. Что ты почувствовал, когда Ваймак за тебя продал душу? Ты бухал и нюхал. Теперь сделал то же самое со мной. Я смирился с тем, что ты даже не пытаешься помочь мне тебя спасти, а сейчас стал тупо саботировать мои попытки. Пошел ты нахуй, Эндрю.       Аарон краснеет от злости. Его нервный срыв был вопросом времени — ничего нового. Как и ничего нового в том, что он собирает вещи и яростно бросает ноутбук в сумку.       — Не забудь зарядку.       — Я сказал: иди нахуй.       — Я понял.       Это заставляет его ускориться.       — Я сваливаю. Сам разберусь с доктором, а потом запихну тебе в глотку его лекарства или что он там пьет для бессмертия, и попробуй только сплюнуть.       — Как ты собираешься добраться в Пенсильванию?       Рука Аарона тянется к ключам от машины.       — Не смей.       — Сдалась мне твоя рухлядь. Ее давно пора сдать на металлолом. Может быть, так и сделаю, когда ты отправишься в ад под Роберта Джонсона.       Ох, Аарон — противоречит сам себе, как в старые добрые.       — Не забудь включить Hellhound on My Trail на моих похоронах.       — И не мечтай. Я даже не сожгу тебя как охотника. Брошу там же, где сожрут адские псы, и можешь гнить сам по себе.       — И сразу махнешь в колледж. Стэнфорд скучает по тебе.       — Без твоих советов обойдусь. Якшайся дальше со своим тупым демоном-хранителем. Идеальный дуэт — два эгоистичных ублюдка.       Дверь едва не срывается с петель от громкости удара. Эндрю остается в тишине. Один.       Отсчет закончен.

***

      — «Я покрыта трещинами, Маркус. Из них сочится моя боль. Я не хочу, чтобы ты страдал.»       Страдает и Эндрю, во второй раз натыкаясь на серию «Дней нашей жизни» — какая она по счету? Сто сорок девятая? Это прерогатива Аарона — включать на фон идиотские сериалы. Ему просто важен звук, белый шум, а Эндрю готов повеситься, но почему-то не выключает телевизор.       Тело ломит. Кровь неприятно засыхает где-то в прядях волос, однако водой не хочет никак смываться, словно издевается над ним. Близнеца не видно на горизонте около недели. Никаких звонков, никаких сообщений. Затишье перед бурей? Эбби никто не просил самостоятельно докладывать, и все же она это делает, набирая номер, чтобы подкинуть работу, ненароком упоминая: Аарон жив, здоров, на грани смерти не находится. Она умела читать на расстоянии. Они не были так близки, как с Ваймаком, подобравшим двух детей после смерти их приемной матери, но Эбби была его женой — открытой, доброй и сильной женщиной. Несмотря на слепое чувство вины Эндрю, она и не думала перекладывать ответственность за смерть мужа на другого человека.       — Решение Дэвида только на его совести, — сказала она много месяцев назад, — Я любила его, но люблю и вас, мальчики. Будь я на его месте, поступила бы так же.       Эндрю было сложно поверить. Ваймак учил его и Аарона охотиться, заботился и кормил. Втайне откладывал деньги на его учебу, как только Аарон ушел из дома и переехал в Калифорнию. Но всему должен был быть предел, верно?       Его не было. Вся заварушка с убийцей Бетси привела Эндрю к тонкой грани между жизнью и смертью, а Дэвид… Дэвид продал за него свою душу, не задумываясь. Теперь он горит в аду. Миньярд не представлял, хватило бы ему духу поступить так же. Хватило.       Сериал на мгновение прерывается. Кадры заменяет рябь, а затем раздается писк законченной трансляции. Обычно такое бывает ночью — канал выключается до утра. Но у охотников редко случаются настолько бытовые ситуации. Тем более, когда свет начинает мигать, а комната наполняется запахом серы.       Эндрю проверяет дорожки соли на подоконнике и перед входной дверью. Все цело. Значит, черноглазая мразь просто рядом. Он берется за флягу со святой водой и распахивает шторы. Да блядь.       За окном, скорее, черноглазый идиот, чем мразь. Миньярд нарушает защиту из соли, чтобы Нил мог попасть в комнату. Вместо перемещения он стучит по стеклу и по-дурацки улыбается. Эндрю отодвигает защелку, и тогда демон забирается в номер.       — Ты умеешь телопортироваться, тупица.       — Знаю, — Нил добавляет соли из мешочка на подоконник, восстанавливая защиту, и улыбается шире. Придурок. — Но так веселее.       — У тебя проблемы со значением веселья.       Он пожимает плечами.       — Где злобный гремлин?       — Мы близнецы.       — Да, но вы совсем не похожи.       — Однояйцевые близнецы, Нил.       — Печально, что ты один не видишь разницу.       — Никто не видит.       — Плохо смотрят, — идиот пожимает плечами, осматриваясь. — Так, где злыдень?       — Ушел.       — Далеко?       — Не имею ни малейшего понятия.       — Проблемы в Раю. Обратитесь к семейному психологу, а то ругаетесь, как престарелая супружеская пара. Ничего нового, — он скользит взглядом по телу Эндрю. Глаза небесно-голубые. Миньярд часто задавался вопросом, какими они были до смерти, пока Нил не пролил свет: он смог вернуть свое тело к изначальному виду. Голубые глаза и рыжие волосы всецело его. Вместе со шрамами. — Ничего нового, кроме ран. Что случилось?       — Охота.       Универсальный ответ. Встреча с вендиго в Колорадо принесла глубокие порезы и пару легких ожогов, но это не сравнится с тем, что ждет Эндрю в аду, верно? «Ад — это ад, даже для демонов,» — Нилу не было смысла лгать в их первую встречу. Это правда, о которой несложно догадаться.       — Ты не обрабатывал?       Раздражение. Каждый раз, когда Нил пытается заботиться, невозможно не раздражаться. Это неправильно — он демон, а еще с подростковых лет Ваймак преподал урок: демоны не обладают ни сочувствием, ни состраданием. Этот демон отличался, и, конечно, переживать осознание исключений было раздражающе.       Эндрю в несколько шагов пересекает расстояние между ними и грубо прижимает к стене.       — Да или нет?       — Ты пытаешься соскочить с темы? — Нил хитро улыбается. Господи, блядь.       — Да или нет? — Эндрю повторяет с нажимом. Нил выдыхает рваное согласие и сам подается на встречу.       Губы сталкиваются в жестком поцелуе. В нем нет никакой нежности, никакой медлительности, но есть странный трепет. Сердце загнанно бьется, словно после долгого изнурительного бега, легкие разрываются от пламени без кислорода. Голова кружится. Немного похоже на состояние после аварии накануне смерти Ваймака, но не больно. Захватывающе. Будоражаще. Кевин, будь он жив, заныл бы, что дело в каких-то демонических чарах. Может быть, в начале Эндрю тоже так думал, но сейчас он слишком глубоко увяз в своем влечении. Это неверный путь. Охотник не должен быть настолько поглощен демоном, не должен настолько боготворить хотеть его тело. Он пытался игнорировать, но это зуд под кожей. Свербящее притяжение. Наркотик, сильнее крекерной пыли в баре «У дороги» Рене и ее девушки Элисон. Это ненормально, а Эндрю никогда не подходил под определение нормальности.       — Эндрю, — Нил разрывает поцелуй, и Миньярд пользуется этим, чтобы спуститься к шее, — Дрю, тебе нужно обработать раны, — в ответ тот шикает, кусая кожу. — Нет, я серьезно. Тебе нужно обработать раны.       Вот и все. Нил умеет разбить хрупкий кокон возбуждения одним своим долбанутым желанием позаботиться. Эндрю не сдалась эта забота. На его теле было слишком много зашитых и нуждавшихся в шве шрамов. Тело так привыкло к травмам, что те перестали ощущаться чем-то посторонним. Ему достаточно воды с мылом и антисептика, перевязки остаются на крайний случай.       — Ты пришел прочитать лекцию?       Расстояние тут же увеличивается. Пелену сдувает дымом свежезажженной сигареты.       — Нет. Ты прекрасно знаешь — нет, но я не могу игнорировать то, что вижу. У тебя ожог на запястье, черт возьми. Ты даже не использовал мазь.       Это звучит смешно. Эндрю и не помнит, когда в последний раз использовал мазь. Может быть, в детстве? Когда Би забрала его из приюта в восемь лет, усыновив без лишних мыслей. Ее беспокойство было странным, чужеродным для приемного ребенка, но должно остаться лишь в пределах памяти. Быть связанным только с ней и ее улыбкой, а не жизнью вокруг нечисти. И уж точно не с Нилом.       — Какая, нахуй, разница? — Миньярд делает глубокую затяжку. — Я продал душу. Меньше, чем через два месяца помру. Плевать на раны.       — Тебе плевать. Мне — нет.       — Давно обзавелся душой, Нил?       Нил вздрагивает. Эндрю знает — бьет по больному, по не зажившему волдырю. Буквально пробивает пузырь иглой и дает сукровице вперемешку с гноем вытекать, пуская трупный смрад. Нил открылся ему в том подвале церкви Огайо, будучи запертым в ловушке и убежденным в приближении смерти: он больше не человек, но не забыл, каково им быть. Конечно, ему не поверили. Сложно поверить тому, чей вид убил маму, Ваймака и Кевина. И все же той ночью Эндрю не позволил близнецу убить. И не выгнал после, когда встретил у мотеля демона, пока курил. Нил был той самой тайной главой в биографии, о которой Эндрю мог поведать только Кевину и Би. Нил был загадкой — той загадкой, которую Эндрю пытался разгадать, пока не почувствовал что-то ничего.       — Не отталкивай меня. Я уйду по одной твоей просьбе, но, раз я здесь, не отталкивай.       На его языке, наверняка, замирает «пожалуйста». Идиот с первого раза запомнил запретные слова. Бесит.       — Тогда уходи.       — Эндрю…       — Мне не нужна твоя жалость.       Когда Эндрю оборачивается, в комнате уже никого нет. Телевизор вновь начинает работать.       — «Твои трещины глубокие, но вместе мы их заделаем, Николь», — говорит Эрик на экране. Миньярд ненавидит свою память за то, что она не фильтрует поступающую информацию. Какого черта он знает имена персонажей мыльной оперы?       Трещины. Потолки мотелей всегда разные, но каждому из них нужно заделать трещины. В этом аспекте, Эрик Брэди прав.

***

      Неделю спустя Эндрю успевает выпить полбутылки водки в палате Кевина, пока его не выгоняют восвояси из больницы. Нил назвал бы это празднованием полутора месяцев до смерти, но его здесь нет.       — Выглядишь хуже коматозника, — Эндрю ставит стеклянную бутылку на тумбу и садится перед кроватью Дэя, — Тебе бы в солярий или на пляж.       Пульс пищит. Сердечный ритм такой же стабильный, как и стабильно никакое состояние Кевина. Иногда мысль прилечь рядом с ним и скакать по радуге, или куда там его седативные препараты отправили, не кажется такой плохой.       — Эбби приносит тебе цветы, будто на могилу. Розы смотрятся дерьмово. Хорошо, что ты этого не видишь.       Миньярд откупоривает водку, наливает немного в вазу с цветами и сам делает глоток, морщаясь.       — Нет, водка дерьмо похлеще. У тебя никогда не было вкуса, — пульс на мгновение скачет в возмущении, — Не дуйся, Кев. У тебя посетителей обычно больше, чем людей, с которыми я говорил на этой неделе не по-поводу охоты. У тебя мышцы уже атрофировались — представляю, как ты взвоешь, когда очнешься.       Не очнется. Эндрю знает это. Все знают, но отказываются признавать. Наверное, Тея исключение. Она не связывается с Эбби, однако продолжает сюда приходить. Это видно по одинокой гвоздике рядом с розами. Ей удалось принять смерть мозга Кевина быстрее остальных, пусть они и были знакомы едва ли не с детства. Аарон всегда говорил ему перестать смотреть на нее глазами брошенного щенка, и наконец пригласить на свидание. Свидания так и не случилось, а чувства оказались взаимными. Иногда Эндрю представляет, что Дэй приходит в себя, снова спорит и причитает. Но чаще всего — Эндрю рад, что Кевин не застал смерть отца и… Его смерть.       — Я больше не приду, Кев. Может быть, однажды тебя отключат от аппаратов и свидимся внизу, а пока, — бутылка уже наполовину пуста. Миньярд поднимает ее в знак тоста. Смешно. — За твою кому.

***

      Эндрю впервые чувствует приближение смерти, когда все же задумывается обработать новую рваную рану после встречи с призраком-каннибалом, — кто бы мог подумать, что в двадцать семь его попытается сожрать дух, — но осознает: какой смысл, если эта плешь на коже не заживет до адских псов? И какой смысл отказываться увидеть Нила вновь, раз его время подходит к концу?       Он перекрывает давно забытый страх и сомнения алкоголем, дорожкой крекерной пыли и охотой.       Через три дня он видит Нила, снимающего его с подвесных крюков на заброшенном складе в Коннектикуте. Мозги обращены в кашу, а на висках следы от синих рук джина. Он старается не вспоминать ту жизнь, которую проживал забвении. Старается не вспоминать, что в ней он просто занимался спортом и просыпался каждое утро с Нилом-человеком в одной постели и благодатном неведении о монстрах. Старается не испытывать скорбь.       — Выпей, — холодно просит Нил, протягивая таблетку жаропонижающего ночью. Отходняки после магии джина самые паршивые. — А потом я принесу тебе суп.       Суп варила Би, когда Эндрю простужался. Его упоминание заставляет разозлиться до боли в животе, но сил прогнать демона просто нет. Он требует уйти спустя пару дней, а услышав, что его не бросят в таком состоянии, прибегает к экзорцизму. Тело Нила остается пустым сосудом, и Миньярд выселяется из номера в надежде на возвращение черного дыма в его отсутствие.       Блядская надежда. Симптом скорой смерти.

***

      Четыре недели до отправления в ад Эндрю празднует в логове вампиров со множеством укусов на теле. Он отказывается признавать, что в зачистке гнезда из пяти монстров пригодилась бы помощь Аарона, но Аарон «шляется где-то в Канзасе с Миссури» — по словам Элисон. Эндрю также отказывается признавать, что своим внезапным звонком в бар «У дороги» прощался и с ней, и с Рене.       Три недели до отправления в ад он отмечает, старательно игнорируя загноившиеся укусы и медленно растущую температуру. Он жил в приемных семьях и болел пневмонией на ногах, чертова температура не помешает ему заниматься тем, что он умеет лучше всего. Его срок жизни и без того приближается к нулевой отметке. Плевать.       Две с половиной недели. Блядские две с половиной недели до конца Эндрю осознает на проповеди в лютеранской церкви. Пастор-женщина зачитывает стих из Библии о долготерпимости, любви и еще какой-то херне. Он не слушает, хотя и не знает, зачем пришел. Утром он выпил тайленол, наложил второй шов — первый надорвал полтергейст погибшей в огне матери в Лоуренсе — нитью для зубов на царапину, оставленную оборотнем. Он обнаружил серьезное, как сказал бы Нил, повреждение лишь через несколько часов, и рука ощутилась чужеродной.       — В воскресенье после проповеди ждем вас на завтраке, — пастор блаженно улыбается, прощаясь с теми людьми, которые задержались и не покинули церковь. — Рада, что Вы снова с нами, мистер Алекс. Как нога?       Старик с тростью доброжелательно смеется.       — После дома отдыха в Калифорнии намного лучше. Не думал, что побываю где-то за пределами Мэриленда.       — Передавайте мои самые лучшие пожелания внучке.       — Непременно.       В ушах медленно нарастает звон. Миньярд моргает, прогоняя нездоровую пелену, но через секунду слышит, как рядом с ним на скамейку кто-то садится. Пастор. Разве она не была в нескольких футах от него мгновение назад?       — Ты впервые здесь, дружочек, — ее глаза светло-зеленые. Напоминают траву перед приходом осени — уже не такую сочную, как летом, но еще не пожелтевшую до конца. Это нечто знакомое и близкое. А может быть у Эндрю просто мозг превратился в банановый пудинг. Пудинг. Его ведь готовила Эбби Кевину на его последний день рождения? — Тебе некуда пойти?       — Прогоняете раба Божьего? — Эндрю хмыкает и морщится — рассеченная губа никак не заживает.       — Предлагаю комнату, если ты в беде.       — Я не в беде.       — Заблудшую душу видно сразу. Хочешь поговорить?       Голос убаюкивающий. Бетси. Так же мягко говорила Бетси, когда протянула ему руку и спросила, хочет ли он выбрать ее дом. Разумеется, он хотел. Каждый приемный ребенок хочет дом, где можно преклонить голову, согреться и не чувствовать голод. Но из раза в раз ему предлагали семью, и из раза в раз он возвращался в приют без фамилии. «Сиротка Доу» — клеймо навечно.       — Исповедь устроите?       — Ох, нет, милый. Здесь мы не исповедуем.       — Это церковь, а Вы священница.       — Верно. Однако я священница в лютеранском приходе. Я — человек и не имею права решать за Господа. Лишь он способен отпустить грехи, — она медленно протягивает ему картонный стаканчик с чаем. Давно у нее чай? — Я просто предлагаю поговорить. Беседа помогает сбросить груз с души.       Бетси. Бетси всегда хотела помочь. Всегда говорила, что поддержит и выслушает. А Эндрю осторожничал. Ходил тихо, бесшумно, ожидая подвоха. Ожидая, когда же она перестанет прикидываться ангелочком. А затем стал бить посуду, нарочно портить вещи, доводить в школе учителей и заставлять ее бегать к директору. Испытывал. Би не ругала. Би заваривала какао, приносила в его собственную комнату и предлагала посмотреть новую серию «Утиных историй», вместо того, чтобы назвать неблагодарным щенком и лишить еды на два дня. Би хотела быть хорошей мамой.       Она была лучшей.       — У меня нет груза на душе.       — Тогда это чудесно, — пастор ставит стаканчик между ними, догадавшись, что из ее рук не собираются ничего брать, — А у меня есть. Столько лет служу в этой церкви, а до сих пор не научилась прощению — храню обиду на отца. Проповедую, как важно отпускать прошлое, но не могу применить на себе.       — Это ли не лицемерие, госпожа Матушка? — Эндрю цепляет. Эндрю бесит, что его так легко вывести на разговор. Эндрю бесит сидеть в пустом храме и смотреть на закатные лучи солнца через витражные стекла. Его бесит внимание. Его просто бесит.       — Я не лгу себе и людям, а взаправду верю, что мы должны открыть сердце и позволить Господу наполнить его светом прощения. Поэтично, как думаешь?       Эндрю не думает о лирике. Он думает о первой чашке черного чая с лимоном и бергамотом, которую принял от Би. Он думает о том вечере, когда вышел из комнаты и молча сел на другой край дивана, чтобы посмотреть с ней «Утиные истории». Она сделала вид, будто ничего особенного не произошло, поэтому и на следующий день он присоединился.       — Как думаешь, кто сильнее: Утка-Робот или Магика Де Гипноз? — Бетси не отвела взгляд от экрана. — Ставлю шоколадку на Магику.       Сиротка Доу не ответил. Через неделю показали повтор серии «Селезень в маске» и он решился заговорить:       — Разболтайло.       — Почему он?       — Винт хорошо знает Скруджа и помогал проектировать Деньгохранилище. Будь он злодеем, легко заполучил бы богатство, даже не напрягаясь — все равно его изобретения оказываются злыми.       Начать доверять людям после множества плохих приемных семей казалось невозможным, но Би умела расположить к себе. Она умела быть мамой.       — Мой отец много пил. Однажды он так поколотил меня, что остался шрам. Вот здесь, — женщина поднимает косу и показывает неровный белесый след на шее. — А потом я попала в приют.       — Вы были в Системе?       — Недолго. Почти сразу меня отдали в семью, где я оказалась седьмым приемышем. Новые родители не интересовались мной, но зато не били.       — И что потом?       — Потом я закончила школу. Поступила в университет и встретила свою любовь, — она наклоняется чуть ниже. — Ее зовут Тесса. Она принесла мне суп, когда я заболела, а я ее выгнала. Знаешь, забота очень непривычная вещь.       — Вы…       — …Лесбиянка, верно. Наверняка ты слышал все эти ужасные истории о греховности гомосексуальной любви. Сказки, да и только. Бог создал нас такими, какие мы есть. Любовь не может быть грехом.       Бетси. В каждом слове Эндрю слышит голос Бетси. Она помогла ему во время кризиса ориентации. Она помогла понять, что предпочтения не связаны с сексуальной травмой. Она помогла перестать дергаться от каждого шороха. Она была той, кто нашел близнеца. Она забрала второго ребенка. Она воспитывала их. Она научила слову «любовь». И она забрала все хорошее с собой, когда в дом пришел желтоглазый демон.       Эндрю ощущает каплю на руке и тянет пальцы к лицу. Слезы. Он… Плачет?

***

      Неделя.       Эндрю узнает, что у него есть лишь неделя, благодаря новостям по телевизору. Журналист рассказывает об очередном землетрясении в Сан-Франциско, называет дату, и Миньярд ломается. Он чувствует нутром, как трещит по швам. Как нечто в нем надрывается. Свои последние семь дней он проведет в постели, не имея никаких сил встать. Без Аарона. Без Бетси. С призраками прошлого, не осуществленными детскими желаниями и памятью. «Это все температура» — говорит он себе, и может быть прав, но вместе с этим ему…       Одиноко.       — Нил.       — «Ты можешь оставить вещи у меня. Я люблю все твои трещины.» — чертов Эрик и чертовы «Дни нашей жизни».       Эндрю просыпается от дикого холода. Тело безудержно дрожит. Ему бы достать одеяло из-под себя, а в идеале — закрыть окно.       Он лишь тупо смотрит в стену. Желтая краска почти вся отошла ближе к полу, а выше — трещины. В этом мотеле они не только на потолке.       — Нил.

***

      «Защищать людей, истреблять нечисть, семейное дело» — откровенно говоря, байка для самоотверженных. Ваймак впервые сказал эти слова, когда Аарон вспыхнул от злости и швырнул тостер в стену: близнецам всего двадцать, а они уже знают, что керамбит полезнее для вспахивания поля, а на охоте больше пригодится мачете. Было вопросом времени, сколько выдержит Аарон в бою.       — Нашу маму это не вернет.       Он был прав, но Эндрю это не помешало толкнуть его в стену.       — Не говори так.       Больше никогда Эндрю не позволял себе отвечать таким голосом — на грани слез. Пока не дошло — его время подходит к концу, и это ни капли не весело.

***

      Миньярд резко вскакивает в кровати от постороннего прикосновения, но жалеет о своем решении, когда голову пронзает дикая головная боль.       — Мой мальчик. — перед глазами дымка, а за окном полнолуние. На постели он не один — с ним образ…       — Мама?       Бетси мягко улыбается, склоняя набок голову, как птичка.       — Мой ребенок. Ты так вырос.       — Тебя здесь нет, верно? Ты мне снишься.       — Это важно?       Эндрю качает головой и чувствует пронзающую тоску в сердце.       — Ты все та же.       Все та же. После смерти она все та же Би, которая заботливо укрыла одеялом перед сном в свою последнюю ночь.       — Для меня времени больше не существует.       — Скоро и для меня не будет.       Би не комментирует. Ее мираж тянет руку, ждет одобрения и разглаживает нахмуренные брови. Она напевает тихим голосом какую-то мелодию из детства. Похоже на «Hey Jude». Он убеждается в этом, когда слышит слова:       — «And any time you feel the pain, hey Andrew, refrain», — ладони мамы холодные, но согревающие. Она укачивает, позволяет Эндрю склонить голову к своему плечу и гладит по волосам. — «Don't carry the world upon your shoulders».       А он снова чувствует себя маленьким беззащитным ребенком, который помнит побои, помнит изнасилования, помнит самоповреждения и помнит, каково быть брошенным. Он чувствует себя тем ребенком, вынужденным рано повзрослеть. Ребенком, так и не прошедшим подростковые годы. Ребенком, который каждую ночь видит кошмары. Простым ребенком с очень коротким детством.       — Ты ненавидишь жалость, но, милый мой лисенок, мне так жаль. Так жаль не быть рядом с тобой и Аароном. Так жаль, что я не смогла уберечь вас ото зла в мире. Так жаль, что тебе пришлось взять на себя ответственность за брата, хотя вы оба были детьми. И так жаль твою душу.       Эндрю плачет. Бесшумно и безбожно мучительно. Бетси лишь его воспаленное подсознание, жалеющее само себя.       — Ты не виновата.       — И ты ни в чем не виноват. Я знаю, что в твоем сердце, — она кладет ладонь ему на грудь. — Знаю, что ты винишь себя в смерти Дэвида Ваймака. Знаю — коришь себя по ночам за гибель девушки Аарона. И за него. За то, что не смог уберечь. Считаешь, будто сделал недостаточно. Будто продать душу было мало.       — Мам.       — Знаю, милый, знаю. Тебе неспокойно. Хотела бы я усмирить твою скорбь.       — Я не скорблю.       — Не пытайся обмануть самого себя. Почему же тебе так нужно прятаться?       — Слишком поздно вылезать из норы.       — Лучше поздно, чем никогда.       Бетси повторяет строки песни, ласково убирает пряди с лица и оставляет бережный поцелуй на лбу. А Эндрю продолжает покачиваться в такт мелодии, когда никого больше рядом нет.

***

      Дождь тарабанит по стеклу. Ему по-прежнему холодно, но дрожь больше не проходится крупными волнами по телу, и это, наверное, хорошо. Он ждет, пока в сознании немного прояснится, прежде чем придется открыть глаза. Увидеть Бетси вновь — будет пыткой. Но откладывать бессмысленно. Если жар по-прежнему с ним, галлюцинации появятся вне зависимости от режима ожидания.       — Я знаю, что ты не спишь, Дрю.       Миньярд с трудом моргает. Зрение не такое четкое, как обычно. Странные световые зайчики продолжают скакать по стенам с трещинами. Блики окантовывают медные кудрявые пряди Нила, делая его волшебным.       Волшебным?       Демон окунает светлое полотенце в миску с водой, выжимает и осторожно протирает Эндрю лоб, не создавая контакт кожи с кожей. Прохлада почему-то ощущается наоборот приятной, и охотник завороженно льнет, льнет, льнет к ней, поддаваясь галлюцинации. Наверное, самой приятной из множества трагичных.       — Ангел. — это первое, что слетает с языка после сна.       Нил тихо смеется, на мгновение демонстрируя угольно-черные глаза. Он совершенно не ангел, но кажется таким похожим сейчас — в полупустом номере мотеля со снежной бурей за окном. И давно выпал снег?        — А ты и правда бредишь, Дрю.       Уголок губ дергается в улыбке. Мышцы совсем не поддаются контролю. Но это просто температурный мираж, так какая разница? Может быть, Эндрю и не улыбался ни дня в своей жизни, может быть, он считал себя неспособным на это, может быть, дело не в болезни, а в грядущей смерти. Откуда ему знать, как ощущается приход адских псов?       — Тебя здесь нет.       Нил сначала приподнимает брови в удивлении, а затем качает головой. Сейчас он похож еще и на человека. В видении джина именно таким он и был: неспешным, заботливым, милым.       Милым?       — Теплее? — он натягивает одеяло чуть выше. Вот почему дрожь прошла. Образ Нила укрыл его, — Я принес суп. Готов перекусить? — Эндрю пытается сообразить, что сказать. Мозг несколько отключен, и Миньярд вовсе не уверен в своей способности удержать в руке ложку. А Нил — глупый, глупый Нил — понимает без слов. Он кивает сам себе и отходит. Эндрю и не замечает, как слепо тянет к нему руку. — Я здесь. Просто отойду за тарелкой.       Но не погнаться за ощущением руки сложно. Будь у него силы, вскочил бы и приклеился к телу подобно пиявке. Ему так нужно прикосновение. Впервые за многие годы нужно почувствовать себя не треснутым, а цельным. Нет того ужаса быть использованным. Нет паники. Только покой и спокойствие.       Он закрывает глаза, а когда открывает, свет уже наполняет комнату. На деревьях через окно лежит снег. Похоже, последний снег в его жизни. Тело не ломит. Даже раны не так болят. Однако в номере тишина. Иллюзия Нила пропала, оставив после себя глубокую пустоту в проданной душе. Эндрю подрывается, откидывает одеяло и морщится от озноба. А на прикроватной тумбе почему-то лежит градусник и куча неопознанных таблеток.       Парацетамол, панадол, тамифлю, адвил, клемастин, тайленол.       Из всего присутствующего Эндрю узнает только пластинку тайленола, которую отдал Аарон. Остальное лишь знакомо по названию. И Миньярд явно не смог бы все это купить, переключаясь между смесью видений.       — О, — входная дверь открывается. Нил. Нил так спокойно входит в комнату с пакетом, словно всегда здесь и был. На нем потертая кожанка Эндрю, а в волосах хлопья снега. — Ты уже встал. Хорошо.       — Что это? — из множества вещей, которые Эндрю мог сказать, он выбирает поговорить про лекарства.       — Жаропонижающее, обезболивающее, противовирусное и антигистаминное.       — Зачем антигистаминное?       — Я не знал, что именно с тобой, поэтому просто перечислил симптомы фармацевту. Она предложила несколько вариантов, и я взял всё.       Это так… Нормально? Присутствие Нила, его попытка вылечить от непонятно чего — нормально, будто они обычные люди. Будто в их реальности нет никаких монстров, ада, сделки с демоном и прочего дерьма. Эндрю не чувствовал себя настолько нормальным много-много лет.       — Лучше?       Эндрю сам не знает. Он бодрее, чем вчера, и не хочет содрать с себя кожу. Ему не страшно и в голове нет злосчастного тумана.       — Липко.       — Да, — Нил по-детски хихикает, сбрасывает верхнюю одежду и садится рядом на кровать, — У тебя была температура почти сто три градуса, поэтому ты жутко потел, — он неловко чешет затылок, — И мне пришлось сменить твою футболку. Прости, что не спросил. Ты был не в себе, а Аарон сказал — от мокрой одежды станет только хуже.       — Ты звонил Аарону?       — Не было другого выбора. Я не болел до своей смерти и не особо разбираюсь, так что…       Это больно.       Эндрю не знает, что случилось с ним, но чувства вдруг стали такими осязаемыми. Словно последние годы он провел в забвении, а теперь раз — и вновь ощутил себя собой. Сложно продолжать бежать, отрицать и отнекиваться, когда псы ада со дня на день постучатся в дверь. И глупо. Он думал ему нечего терять, а, оказывается, есть.       Он потеряет Аарона и его бесконечно хмурое выражение лица. Он потеряет возможность приехать в больницу к Кевину и убедиться в работе аппаратов жизнеобеспечения. Потеряет Эбби и ее всегда раскрытые объятия. Потеряет Элисон с ее подколами. Потеряет Рене и их спарринги. Потеряет свою детку — Maserati Ghibli шестьдесят седьмого года. Потеряет Нила — собственного демона-хранителя на плече, который принес ему дурацкие таблетки, и не повертел носом от действительно ужасного запаха пота.       — Честно, Дрю? Ты смердишь, будто мокрая псина.       О, идиот умеет читать мысли.       — Я не жалуюсь на вонь тухлых яиц от тебя.       — Это неправда.       Да, неправда: запах серы лишь означает появление демона, а не то, чем он пахнет. Нил напоминает больше лаванду и мяту.       — Мне стоит сходить в душ.       — А я разогрею суп, потому что ночью ты так и не поел.       Эндрю угукает. Нил угукает в ответ. Но они оба не шевелятся. В воздухе повисает странное напряжение. Нечто неозвученное оседает комом в горле, и это точно не простудное першение.       — Хотя знаешь, нужно сначала закрыть твои раны. Они были немного не в порядке, я зашил некоторые, а на других поменял швы.       — Уроки кройки и шитья входили в школьную программу сотню лет назад?       Демон беззаботно смеется, уж точно зная, что Эндрю помнит о его отце и детстве. Жестокая и жизненная шутка.       На душе у Эндрю кошки не просто скребутся, а метят пространство. Он знает, чего хочет, и знает, что его останавливает, но не может решиться. Нет, может. Ему есть что терять, и он не собирается распрощаться с жизнью, сожалея. Пусть в сожалениях и нет смысла.       — Да или нет? — произносят они одновременно.       — Да, Дрю, — губы Нила растягиваются в улыбке. — С тобой всегда — да.       И Миньярд позволяет себе. Позволяет отпустить. Позволяет сделать то, чего отчаянно желал. Позволяет телу Нила согреть его.       Он бессильно утыкается лбом в грудь демона, утопает в запахе лаванды, закрывает глаза плотно-плотно и шепчет согласие. Их объятие хрупкое, несколько неловкое, но расслабляющее. Оно — то, чего не хватало. Оно — заполняет Войд Волопаса в груди, успокаивает метель, освещает мрак. Эндрю потратил месяцы на отрицание, а мог просто отдаться и не терять время.       — Лучше позже, чем никогда. — Би как всегда была права.       Но эта потеря времени оказалась необходима. Без нее — не нашелся бы ответ на уравнение Дирака.

***

      — «Ты можешь бросить свои вещи там, где…»       — Нет, — Эндрю, не доходя до пульта, выключает телевизор кнопкой на боковой панели. — Я не собираюсь смотреть эту серию в третий раз.       — Ты смотришь мыльные оперы? — Нил ухмыляется — пусть он стоит за перегородкой между телевизором и обеденным столом, Миньярд даже сквозь стену видит его. Боже, стереть бы это выражение с его лица.       — Аарон смотрит.       — Разумеется.       Эндрю закатывает глаза, бросая полотенце на пол. Душ склеил осколки окончательно. Рубашка Нила пахнет чистотой и приятно ощущается на теле. Температура окончательно спáла. Еще бы нет, учитывая количество закинутых в рот таблеток.       Охотник оставляет волосы высыхать без фена, хотя уже догадывается, что услышит от Нила. Он заранее готовится игнорировать, наконец входит в комнату и… Замирает.       На столе две глубоких пиалы с супом, чуть дальше от них тарелки, видимо, наполненные макаронами с сыром. По цвету они ничем не отличаются от тех, что продают в банках. Скатерть другая — какая-то розовая, с дурацкими узорами и комичными сердечками. По бокам стаканы с виски и церковные свечи.       Церковные свечи?       — Что это?       Нил кусает щеку, неуверенно покачиваясь на ногах, и молчит.       — Сегодня, вроде как, четырнадцатое февраля.       — Да, я смотрел на календарь. Через три дня я, вроде как, умру. Но это не отвечает на мой вопрос.       — Эндрю, — демон практически скулит, — Давай мы не будем вспоминать о твоей сделке?       — Да, а когда адские гончие позвонят в дверь, мы попросим их подождать.       — Эндрю, — Нил подходит ближе, — Заткнись и просто послушай: сегодня четырнадцатое февраля. День святого Валентина.       И вот до него доходит. День всех влюбленных.       В школе, куда Бетси перевела его, забрав из приюта, на каждое четырнадцатое февраля в холле выставляли коробку для тайных валентинок, а их в сам праздник разносили по адресатам. Однажды он получил две — обе отправились в мусор. День всех влюбленных должен праздноваться влюбленными, а Миньярд не входил в их число.       Но он знал, что Аарон праздновал — Ваймак получил короткое письмо от второго близнеца в первую зиму того в колледже. К тексту прилагалась фотография: на ней Аарон и его девушка Кейтлин сидят в кафе, украшенном красными сердцами и купидонам. Кейтлин больше нет — сгорела на потолке подобно Бетси от рук желтоглазого демона, — а Аарон продолжает носить снимок в кошельке.       — Позволь уточнить, — Эндрю кивает на стол, — Этот походный обед должен быть романтическим ужином?       От ужасного слова «романтический» на языке возникает горечь. Нил мнется на месте, как ребенок, не умеющий ходить, и неловко смеется.       — Не уверен? — и это утверждение больше похоже на вопрос. — Но Аарон едет издалека. Он успеет ближе к утру, а ты ведь не будешь голодать до этих пор?       Идиот.       — Нил, тебе вообще не нужна еда.       — С точки зрения того, что у меня нет души — не нужна. С точки зрения того, что у меня работает сердце — остальные органы работают тоже, и я могу питаться.       Идиот в квадрате.       Но Эндрю такой же идиот — он ходит вокруг, оценивает обстановку, прощупывает почву, а сам хочет получить ответ на другой вопрос. Куда подевалась былая прямота?       — И все же, я могу убрать не твои порции. Это не проблема. Свечи я зажег просто на случай перебоев в электричестве и…       — …Заткнись, — Миньярд пересекает комнату в два шага и замирает на расстоянии фута. — Ты пытался сделать импровизированный романтический ужин, да или нет?       — Эндрю.       — Да или нет?       — Да, — Нил выдыхается. Он опускает взгляд в пол, напоминая испуганного кролика. Охотник находит его точку пульса на запястье и насчитывает порядка ста десяти ударов в минуту. Волнение. — Я не знаю, как это делается у нормальных людей, понимаешь? Тебе недолго осталось, и, может быть, я не смогу попасть обратно в ад, чтобы найти тебя, поэтому прислушался к интуиции.       — Кто-то не хотел говорить о моей сделке.       — Я лишь объясняюсь.       — Объяснения — пустая трата времени, — Эндрю перемещает руку на его шею и притягивает ближе. — Да или нет, тупица?       Во взгляде Нила загораются искры. Он кивает отчаянно и отдается поцелую самозабвенно — задает привычный резкий темп, а Эндрю… Эндрю замедляется. Он отвечает лениво. Почти сонно. Проводит языком по нижней губе, стирая капли крови с покусанных губ, льнет всех телом, ищет тепло, а получает приятный жар. Он летит, подобно светлячку, на яркую лампу, хотя знает — обожжется. Иногда приятно обжечься. Приятно отпустить выдрессированный контроль и просто побыть тем, кто празднует глупый День влюбленных. Он не влюблен в Нила, совсем нет. Он чувствует большее. Эти ощущения — магнитное притяжение. Они такие же, какие Рене описывала между ней и Элисон, а он не понимал и надменно хмыкал.       Что-ж, времена меняются.       Когда нежность начинает отливать от мозга и стремиться потоком ниже, Эндрю отстраняется. Он всегда использовал поцелуи в качестве прелюдии, опускался на колени и вытягивал из Нила громкие звуки. Сегодня секс — это не то, что важно и необходимо.       — Из какого храма свечи украл?       Демон сначала непонимающе косится, а затем вновь смеется, понимая, о чем его спрашивают.       — Их раздают бесплатно.       — И как ты только не загорелся на входе?       — Помолился Богу и сообщил, что мне срочно нужно организовать ужин одному охотнику, который меня ненавидит.       — Хватит болтать.       — Тогда не задавай вопросы и лучше попробуй еду.       Эндрю все еще странно открываться. Он обнажен, выставлен напоказ душой, но это не страшно. Страшно будет через несколько дней, а пока у него есть сейчас.

***

      Семь месяцев спустя.       Запах земли забивается в нос. И сама земля тоже. Ногти, сломанные под мясо, горят. Грудь сдавливает, но больше всего на свете ему нужен кислород. Нужно выбраться на свет.       Он вытягивает руку, поднимает себя наверх и жадно глотает воздух. Солнечные лучи опаляют лицо. Он пытается выкарабкаться из своей могилы, застревая ногами. Почти находится на грани панической атаки и непонимания — алая кровь и вопли грешников так быстро сменились поверхностью.       Кто-то подхватывает его за обе руки и помогает освободиться от давления. Кто-то создает тень, преграду перед жарким золотым кругом на небе. Кто-то вручает бутылку с прохладной водой, помогает напиться и не потерять сознание от жажды. Кто-то ласково гладит по щеке.       И Эндрю Миньярд поднимает свинцовые веки.       Нил. Нил заключает его в объятия, на этот раз не спрашивая — нутром чувствуя, как они необходимы.       — С возвращением, Дрю. С возвращением домой.       Эндрю Миньярд дома.