The Killing moon

Глава 1 Дима всегда был таким, сколько себя помню: пугливый, как домашний кролик, оказавшийся в лесной чаще. Смотрел своими голубыми глазами так, будто вот-вот расплачется, а я? Любил эти глаза как свои. Мы же родные. Плевать, что говорят о внебрачных связях отца. Я выбрал себе свою семью. И эта «семья» с самого раннего детства кралась во время грозы в мою комнату, устраивалась под боком, прижимая ледяные ноги в отчаянной попытке согреть. Дверь? Деревянная дверца. Никак бы не остановила моего брата. А если бы кто попробовал, то дело имел со мной. Да, Дмитрий был пугливым, чем страшно бесил нашего отца. Брат был добрым – и в этой доброте заключалась огромная сила, которая даже и не снилась отцу с его приятелями. Сила, неподвластная мне, но я видел ее и все внутри замирало, будто страшась этого сдерживаемого урагана, когда Дима – коротышка, не доросший даже до книг на полках отцовской библиотеки, - тянул кусок своего бургера скалящейся лохматой псине, которую привезли охотники и оставили на привязи. При всей его щуплости и робком нраве милосердие брало верх. Насколько сильным должен стать я, чтобы встать вровень с моим братом? Мы были, как два бойцовских щенка, из которых пытались слепить воинов на потеху кровожадным устоям общества. Я, нехотя этого, соответствовал, а Дима – ну, Дима просто был собой. Но из нас двоих именно я не выдержал и сбежал. Бросил его, и ровно так же стыдно, как мне было вдали от него, невозможно было вернуться назад. Не представляю, как он выдержал первое время. Отец наверняка рвал и метал, срывался на том, что под боком, на тех, кто не может ответить, защитить себя. Я не защитил своего младшего. Когда вернулся в Англию, моему брату исполнялось 20. Мы не виделись столько, сколько живет сибирская гадюка. К сожалению, отец оказался живучее. - Сережа, боже мой, я так рад! – на меня обрушилась лавина звуков и запахов. Мой брат пах лосьоном после бритья и немного шампанским. Люди вокруг – смесь интриг, работы в офисе и натуральной кожи. Какофонию светских бесед и уточнений меню у официантов прерывали тяжелые шаги отца. - Вот и сын. Ты возмужал, - Николай остановился чуть поодаль. – самостоятельная жизнь все же внесла свои коррективы. - Пойдемте за наш столик! Сережа, ты так изменился! Ты всегда был выше, но сейчас! – мой брат щебетал как в детстве, когда нрав и методы воспитания отца еще не укротили его жизнерадостность и не задушили, как птенца с птицефермы. Словно на какой-то миг его искренняя радость от встречи со мной поднялась откуда-то с глубин затаившейся искренности, вспорхнула дикой пташкой и устремилась ввысь. Что ж, ужин прошел неплохо. Местами напряженно, местами неловко. Но довольство отца, открытость Димы и качественный алкоголь довели меня до состояния умиротворения. Когда завтра – хоть потоп, а сейчас… Только это мгновение. - Ты останешься? Останься у меня, здесь полно места! – брат отставил опустошенный стакан на пол. После застолья в салоне отца мы вдвоем перебрались в квартиру Димы, подаренную тому на окончание консерватории. Полагаю, отец был также счастлив сослать разочаровывающего сына с глаз долой даже больше, чем сам Дима. Он любил поместье в пригороде, во многом из-за обилия коридоров, тени и пространства которых позволяли порой неделями не пересекаться с отцом и его гостями. Своя квартира обрадовала Диму не больше, чем золотая клетка вместо птичьего вольера. - Да, сегодня останусь. Как я могу не..? – мой стакан был полон, будто я не пил. Алкоголь затмевает разум, заставляет упускать моменты, которые мы можем разделить с дорогими нам людьми. Мой брат заслуживает моей трезвости. Он заслуживает всего, что хочет получить. - Ну и прекрасно! Я так счастлив! Я бы дал тебе полотенца и белье, но, боюсь, я и пары шагов не сделаю… - он растекся по дивану, повторяя буквально каждый его изгиб. - Я разберусь. Тебе помочь с ванной? - Не-е, иди первым. Мне надо немного прийти в себя, - рука, будто ватная, с тонкими пальцами пианиста упала с подлокотника, да так и осталась касаться мягкого коврового ворса. Я отправился в ванную, не то, чтобы у меня было много опыта, но у брата было весьма утонченное видение пространства. Так, как у него, в моем представлении могла бы выглядеть уборная отеля или женский будуар. Все на своем месте, баночки со гармоничным дизайном, отдельная мраморная пиала под часы и кольцо. У Дмитрия было видение, которое было не понять мне, и в этом он меня одновременно восхищал и пугал. Его голос, который так редко прорывался наружу во время взросления и жизни при отце, в итоге вылился в потрясающие соло, песни, которыми израненная душа изгоняла из себя всю боль и тоску. Был ли у меня свой способ сублимации боли? Насилие? Конечно, я задавался этим вопросом. Пытался разобраться в себе. И каждый раз сдавал позиции, как только нужно было решить, что преобладает в моей мотивации вершить ту охоту, которую я определил своей целью. Чувство справедливости или необходимость направить свой гнев вовне? Закончив с ванными процедурами, решаю протереть запотевшее зеркало, чтобы не нарушать царившую здесь идиллию. Ванная комната – это, знаете ли, сакральное место. Я представил, как каждое утро мой брат смотрит на себя в отражение, начиная день. Испытывает ли он недовольство собой или гордость? Если бы мог, я бы сказал каждому сантиметру его тела, что он прекрасен. Что ему не нужно быть как я, как отец или кто-либо еще. Это так сентиментально! Я не решусь на это, потому что даже не уловлю это желание за хвост - оно промелькнет на задворках сознания, а я просто протру зеркало, накину халат из шкафа с чистым бельем и выйду из ванной, выпустив влажный жар в комнату. По дыханию и сердцебиению брата понимаю, он спит. Крепким сном напившегося человека, который наконец добрался до своей колыбели. Я не изверг, чтоб его беспокоить. Укрываю пледом и отправляюсь в спальню – что ж, позволю себе занять хозяйскую кровать, раз хозяин предпочел диван. Простыни – мягкие, явно дорогие. Мне непривычно, потому что не просто игнорирую эти моменты в своей повседневности, а нахожу их где-то далеко за гранью вообще моего представления о мире. Но брат – Дима – всегда был трепетным к мелочам. Он всегда честно и размеренно считал до конца, играя в прятки. Он помогал завязать галстук в школе, когда я психовал и хотел идти без него. Зарываюсь носом в чужую подушку, родной запах окутывает подобно колыбельной, и я тоже проваливаюсь в сон. Будит меня что-то холодное, скользнувшее между голеней. Ощущение настолько знакомое и одновременно непривычное, что мозг посылает импульсы к пробуждению, но не вырабатывает адреналин. Чувствую тепло тела рядом, поворачиваюсь – светлая макушка, голый затылок, помятая футболка. Одеяло стащено к низу, а чужие пятки теперь забирают мое тепло. Усмехаюсь, поправляю уголки, обхватываю подушку и прижимаюсь плечом к брату. Я снова маленький, и мама сильнее всех в мире. Глава 2 Я звоню Сергею дважды в неделю. Сначала в первый рабочий день, перед домашней тренировкой. Как правило, разговор короткий – больше для обозначения настроения, краткого обзора прошедших выступлений и смолл-толка о погоде. Затем делаю растяжку, особенно тщательно разминая кисти. Второй звонок происходит среди недели, когда я еще не слишком занят предстоящими мероприятиями. Сергей придерживается негласного правила звонить по очереди, поэтому около среды я немного на нервах и даже на репетиции жду его высветившегося имени на экране. Я люблю его голос, его интонации – те, которые у меня никогда не получалось сымитировать. Но я отчаянно беру песни в репертуар, где солист слегка подхрипывает. В этом мне нравится немецкий джаз. Но фортепиано не дает тех возможностей, которыми я бы хотел обладать. Брат говорит, что я вечно себя недооцениваю. Впрочем, обычно меня недооценивают все. Скажу ли я однажды, как жду один единственный день в году больше, чем что-либо еще? А когда он проходит, начинаю ждать снова? Нет, конечно. То, что меня лишает силы это ожидание – моя самая страшная слабость. Я скорее признаюсь отцу в своей сексуальной ориентации, чем в том, что ужасно скучаю по брату. Помню, однажды в детстве я нашел лежачего птенца. Никому не сказал, спрятал его в сарае для садовых инструментов. Кормил, поил, выхаживал, как мог. И когда птенец начал активно двигаться, выпустил его на волю. Он улетел. Сейчас я чувствую себя как этот птенец, но я отчаянно не хочу улетать. И жду в своем тайнике, что мой спаситель за мной вернется. Птенец, которого вскормили человеческие руки, не сможет добыть себе пропитание и умрет, едва хлебнув свободы. Некоторым нельзя быть самим по себе. - Привет, Россия на связи, - шутливым тоном слышу, принимая вызов. - Сережа! Ты вовремя, я как раз зашел домой. - Где был? - Играл для отца. У него были гости, - под гостями всегда имеются в виду те, кого мы с братом ненавидим: его коллеги, партнеры, соперники, враги – все в одном лице. Недолгое молчание в трубке заставляет меня почувствовать вину. - А ты, что ты делал? – стараюсь восстановить легкий мотив беседы. - Рыбачил. Кстати, неплохой улов. - Ты уже задолжал мне тот русский рыбный суп, но теперь, похоже, ты поведешь меня и на рыбалку! – между делом бросаю верхнюю одежду на пол, прохожу к дивану и устраиваюсь поудобнее в надежде на долгий разговор. - Тот русский суп – уха, и, между прочим, никогда не называй ее супом при рыбаках! - Хорошо, я очень постараюсь запомнить. Это слово сложнее, чем ноты Рапсодии! Мы общаемся больше часа, смеемся и спорим, будто сидим рядом, на расстоянии руки с банкой слабоалкогольного. Я готов под этот разговор жить, спать, петь. - Я написал песню.. - Что? Свою собственную? - Да, причем, я об этом даже не думал, а потом просто записал будто уже знал ее. - Споешь? Пожалуйста, я не прощу себе, если не услышу первую песню твоего авторства! - Кхм, - собрался с мыслями, - Под белой луной тебя увидел, Скорей же меня забери. В твоих руках уж поздно быть мне, И колокол по кому-то звенит… Первый раз я пел для своего брата. Нет, в том смысле, что любое свое исполнение я мог бы ему посвятить, но этот момент – такой интимный в своей исключительности – был для меня на вес золота. Дыхание сбоило, я еле справился с протяжными звуками. Уверен, даже пой я с больным горлом, Сережа бы не заметил. Он не был хорош в музыке, хотя и обладал чутким слухом. Не был творческим или склонным к исследованиям. Я не знаю, кем он работал там, на чужбине, но для меня он был лучшим, и этого было достаточно, чтобы петь для него по его просьбе. По малейшему его желанию. Следующую свою песню я записал для Сережи в ванной – там была удивительная акустика, растягивающая ноты легким эхом. Разместился полусидя, оперевшись на бортик. Начал запись видео – мне хотелось, чтобы брат видел меня. Тогда, да и потом, конечно, я не знал, что он будет пересматривать это видео со звуком, и без, в разное время дня и ночи, в нескольких странах и пересекая границы тех, в которых даже не приземлится. Я никогда не признался бы в том, что лирическим героем каждой моей песни был я, обращающийся к нему. Он был волком, чью поступь я слышал из-за живой изгороди. Он был дыханием зимы, что окутала меня и никогда не отпустит. Был испепеляющей черной звездой, что поглотит целиком все мои метания. Конечно, он никогда это не поймет, даже спой я ему все прямо. Это мой брат, и чуткость находится за гранью его восприятия мира.