Миряне

По-весеннему яркое солнце слепило глаза, Хонджун зажмурился, сложил ладонь в козырек себе на лоб — Сеул-Скай под его подошвой снова был полон жизни. «Странно, что оно так прекрасно», — подумал Хонджун, разглядывая людей с шестьдесят девятого этажа. Первый день всегда самый лучший. Первый день всегда самый худший. Первый день — как глоток свежего воздуха, в нем так много этой простой человеческой надежды, много настолько, что каждый раз Хонджун думал, посмеиваясь про себя: «А я скоро лопну, но, может, и хорошо, что лопну, хотя…» Потом горло как по сценарию сдавило спазмом, хрипом того, прошлого дня петли, и Хонджун хмурился, рассматривая себя в отражении панорамных окон, как бы отгоняя уже пережитое — впереди ведь еще целая неделя попыток до катастрофы. Застрять в одном и том же промежутке жизни, каково это? Хонджун банален, он начинал сходить с ума, съезжал с пути, не брал в руки свой телефон, сбегал, умирал — у него было сорок пять попыток, каждая из которых после недели заканчивалась одним и тем же, а потом как по рельсам: утро, солнце, Сеул-Скай. Ему бывало плохо и обидно. Может, он умер или в коме, или все это его личный круг ада, списанные прямиком со страниц Данте. Кольцевая композиция без эффекта бабочки. — Все хорошо, — бодро сказал себе Хонджун, намертво цепляясь пальцами за тюль. Он, бывало, убеждал так себя, чтобы не сдаваться раньше времени. У Ким Хонджуна вообще всегда все хорошо. У Хонджуна вообще никогда не бывало проблем. А если и бывали — Хонджуну ровно. Хонджун булькающее добавил наигранно веселое: — Все отлично, — и улыбнулся своему отражению еще ярче. На десятой попытке петли Хонджун предложил Сонхва сбежать. Он любил рассказывать историю про Чеджу — умчали бы туда без оглядки, а на шестьдесят четвертой трассе, когда появилась первая кромка моря, оставили машину брошенной на обочине и растворились, словно в этой жизни никогда не было никаких Ким Хонджуна с Пак Сонхва. Саботажная мысль притворялась в сказку, которой не суждено разыграться ни в одном из заходов этой недели сурка, никак, Хонджун однажды даже стоял на коленях и умолял уехать, но Сонхва слишком категоричен. Сложно было его за это винить. Он бы сам не повелся. — Послушай меня, — говорил Хонджун, ползая перед Сонхва на коленях. Тот метался из стороны в сторону как раненный олень, пытаясь избавиться от рук, тянущихся к его коленям. — Послушай, никто нас там не знает, мы для всех, кроме друг друга, будем незнакомцами — поехали, сбежим, зачем нам Сеул, люди, если мы вдвоем. Сонхва остановился, его глаза бегали по Хонджунову лицу, отчаянно желая найти правду: так бывало всегда, когда Сонхва нужен был повод к тому, чтобы опять поверить своему ненаглядному Хонджуни, он искал в его душе то, что так отчаянно хотел видеть сам, а потому всегда находил. Но — не в эту зацикленную неделю. Сонхва отвернулся, отшагал от него, сидящего на коленях, ровных сорок дюймов, покачал головой. Его смольные волосы разметались по плечам, как змеи у Медузы Горгоны, зачахшие от тоски. Дергано сказал: — Прекрати, иначе я разозлюсь. Ты каким-то неизвестным мне способом всегда будишь мою ненависть к себе, а не к тебе. Не знаю, может, я хочу тебя ненавидеть, но не могу, стараюсь — не получается. Хонджун открыл рот в немом вопросе про их родственную связь, но тут же закрыл обратно. Слова остались сжеванными глоткой в самом зародыше по одной простой причине: если когда-нибудь Хонджун спросил бы, у Сонхва не осталось бы шанса солгать. У самого Хонджуна — возможности сглупить. И они оба непременно расстроились бы. Как фольклорный ансамбль, например, существовавший до этого момента миллионы миллиардов лет. В конце концов, им уже хватило расстройств на десять жизней вперед. — Ты, Хонджун, небывалый эгоист, — с только ему свойственной теплотой заметил Сонхва. Желтый свет в его маленькой квартирке подсвечивал усталость глаз, дрожащие руки, он прятал их, обхватив себя со спины. Сердце в груди Хонджуна затрепетало. — Если бы я не знал тебя уже двадцать лет, Боже, стыдно признаться, что давно бы повелся. У тебя талант быть жертвой, я говорил? Манипулируешь мной, как в детстве, когда выманивал мои конфеты — и не стыдно! И Хонджун глухо сглотнул — смотрел, смотрел — слегка улыбнулся, не напоказ, скорее мимолетно. Ожогом давно угасших воспоминаний. Он стоял перед Сонхва на коленях, тело как в криосне, недвижимость отдавалась по сосудам свинцом, Хонджун едва моргал, чтобы не смахнуть наваждение веры. Мороков реальности, едва не пляшущих на пепле их с Сонхва общих сожалений. — Туше, — Хонджун снисходителен; внутри оседала пыль от соприкосновения двух атлантов, которым не расправить плечи в этом маленьком помещении — трение гнева и разочарования с надеждой высекали искры. Они снова дети. Снова играют. Улыбчивый Пак Сонхва прямиком из лета их две тысячи третьего, того, где остались их лучшие воспоминания. Хонджун, может, конченный человек, но всегда помнил его таким — заливисто хохочущим на фоне шумящего озера, и в руках у Сонхва тогда, правда, была вся его жизнь. На полях клетчатой тетради по физике неаккуратно вырисовывались два квадрата десять на десять, каракули в виде английских букв сверху и баррикада учебников рядом — лишь бы не подглядывала. «Би два» — «Мимо, дурачина». Сейчас они больше не улыбались по-настоящему. Не смеялись друг с другом. Не возводили вокруг себя стены; вместо этого хлыст правды летел прямиком в услужливо-доверчивое выражение лица. Их возраст старше, их ставки выше. «Ты потерялся» — «Ранил, поверхностно, но неприятно». «А я тебе нужен» — «Слабо, почти мимо, теряешь сноровку». Или: «Ты одинок» — «Ты тоже, дурачина». «Убил?» — «Убил». — В свое оправдание скажу, что отчасти я всегда был склонен тебе поддаваться, — Сонхва смотрел на Хонджуна с нежностью и жалостью, жалел он, конечно, себя, и Хонджун резко ощутил нужду выкрутиться скользкой шуткой, растечься сквозь чужие пальцы черным, нестираемым мазутом, чтобы остаться здесь навсегда. В трещинах стен, затечь между расходящимися половицами, затаиться по углам. Чтобы Сонхва было невыносимо — о, как бы тот сходил с ума! — он был бы не способен вынести настолько ядерную концентрацию, и эта пытка в какой-то мере наказала его за то, что Хонджун застрял в дне сурка. Узники в железной маске: заместо маски любимое двуличие, вместо уз — глупое, такое по-дурному отчаянное нежелание прощаться с давно опостылевшим прошлым. Сонхва-Сонхва, и незнакомец, и лучший друг, и брат, и душа, и враг — от этого все внутри Хонджуна застывало камертоном от удара. — Поехали со мной сбегать от всего мира? — была все-таки в этом странном моменте какая-то надежда, простая, но так бередящая сердце Хонджуна. Сонхва твердо отчеканил: — Нет. И Хонджун разуверился в своей жизни еще сильнее, согнулся носом к коленям и разрыдался. Конечно, бывали петли гораздо хуже, чем десятая. Когда Хонджун начинал сходить с ума в непонимании, что от него хочет мироздание — спасти Сонхва? А как спасти, если эффекта бабочки не происходит и все, что он делает, не имеет веса в их сюжете, поставленном на рельсы? Например, тридцать второй круг отличился тем, что уставший Хонджун просто украл Сонхва, закрыл его в родительской вилле в Хонджэ, думая, что, переждав неделю, все исправит. Но кто такой Ким Хонджун против целой вселенной? Сонхва сбежал через окно, а в итоге… Хонджун в какой-то момент стал забывать, сколько времени прошло с того самого первого витка. Он в последний раз посмотрел в окно, потянулся, хрустнул шеей, хотел пойти в ванну. Тогда ему под ноги бросился пятнистый бенгальский котище. И Хонджун бессовестно врал, что не помнил, как все начиналось: У Хонджуна жил кот и кота этого именовали Бармаглот Шай-Хулудович. Шаи-Хулудовичем его обозвала Хонджунова жена Джимин, потому что еще котенком он, засыпая, был склонен корчить смешные рожицы, дергаться всем телом до самого хвоста и изворачиваться на лежанке позой сосиски, и тем самым напоминал Джимин червяка из «Дюны», то есть самого Бога пустыни Шаи-Хулуда. А Бармаглотом кот был по паспорту, что Хонджуну было странно — в двадцать первом веке уже и все животные при документе, удостоверяющем личность. Бармаглот имел ужасную привычку будить Хонджуна с двенадцати утра, усаживаясь на его лицо своим мохнатым пузом, а если Хонджун пытался избавиться от кота, то Боря мяукал и в любом случае находил своей лапой человеческий нос. — Бармаглот, ты у меня когда-нибудь допрыгаешься, — простонал Хонджун, переворачиваясь на другой бок. Кот тут же очутился рядом, чувствуя в этом доме свою безусловную безнаказанность, начал играться с длинным по-гречески прекрасным носом своего любимого хозяина. Напоследок гаркнув от души на пятнистое, стоящее целое состояние чудище, Хонджун откинул одеяло и встал. Такие по-домашнему спокойные утра были для него ценны совершенно по-особенному: Сеул-Скай к двенадцати уже кипела жизнью и люди-муравьи смешно бегали по ее дорогам, особенно если рассматривать их с шестьдесят девятого этажа высотки; Джимин, если была выходная, то наверняка приготовила завтрак, что редкость; в доме вообще царила атмосфера фэн-шуя — не прокопаешься, даже если очень захотелось бы. — Опять с ним встречаешься? — когда Джимин злилась, ее голос превращался в хрип, тут сразу и не скажешь, что сидит певица. — Хонджун, я так больше не могу. Хонджун поморщился. Из огня да в полымя, подумалось ему, и картина приятного солнечного утра треснула как стекло о недовольное лицо жены. Пальцы тут же потянулись за сигаретой, те расфасованными упаковками лежали на полочке в кухонном шкафчике, только цапнулись за бумажную крышку, как в затылок прилетело: — Хонджун, — не требующее пересудов. Курить хотелось страшно, лишь бы чем-нибудь занять руки и рот, но Джимин смотрела на него с такой смертельной концентрацией осуждения — желание отбило сразу же. Она протянула ему потрепанную фотографию, и Хонджун покорно опустил пачку «Честерфилда» обратно в контейнер. Аккуратно закрыл шкафчик, подошел. Подумал: черт с ним, лишь бы не скандалила, и взял в руки снимок. — Да и что же в нем такого? — поинтересовался Хонджун чисто из ядовитого, зловредного желания помотать жене нервы и изобразить себя человеком, который не при чем. Джимин покачала головой. Кажется, за столько лет она смирилась с привычкой Хонджуна все сворачивать либо к шутке, либо к позиции жертвы, но это позволяло Хонджуну оберегать свою гордость якобы альтруиста, открытого для человеческих жертв и ничего не требующего взамен. Голос Джимин звучал глухо, она отошла к окну и сложила руки перед собой, готовая защищаться: — Ни в чем, Хонджун. Поставь вопрос от обратного и получишь свой ответ. Спроси меня: да что же во мне такого? Обязательно с твоей этой излюбленной обвиняющей интонацией. А я для красоты потяну время, будто думаю, и отвечу — все. Хонджун знал. Нахмурился, сжал пальцами выцветшую фотографию: с нее на двадцати шестилетнего мужчину смотрел он сам в пятнадцать, за шею его обнимал шестнадцатилетний смешной чернявый мальчишка Пак Сонхва, их на старый фотоаппарат щелкала Хонджунова бабушка. Снимок был допотопных времен, когда еще каждое лето Хонджун ездил к дедушке в Мокпо, и Сонхва, который жил по соседству, был его единственной отрадой в той глуши. — Я думал, мы с тобой давно решили этот вопрос, еще в моменте, помнишь такое, когда ты меня на себе женила, — звучало плохо, Хонджун осекся, посмотрел на Джимин усталым, поникшим взглядом и тут же пошел на попятную. — Давай не будем ругаться? То есть они оба здесь старались верить в лучшее, Хонджун знал, у них это своего рода кружок оптимистов, Хонджун знал это с момента, как Джимин появилась в его жизни пять лет назад — никого лучшее нее не будет, чтобы полюбить такого, как он. Здесь всегда было что-то: неправильно, некрасиво, не то, необратимо, и Джимин оборвала своими словами — резко и без пересудов: — А я все гадала, когда ты меня начнешь попрекать просто за то, что я осталась с тобой — и полвека не прошло, ты уже взялся меня ненавидеть. Спасибо, Джуни, за все хорошее. Что самое смешное, я даже не сказала, в чем проблема, а ты уже обо всем догадался, потому что удобно снял с себя всю ответственность. Вдруг я не пойму и всем будет счастье. А если пойму, ну вот как сейчас, то ты не при делах, ты же святой, ты не врал, ты не хочешь скандалить. Иди и встречайся со своим Сонхва, мне уже все равно. — Прекратишь ты или нет? Человек обратился ко мне с просьбой, а ты сразу в ругань, я не могу с тобой. Тут пронзительным воплем заорал Бармаглот, и им пришлось оторваться друг от друга на несколько секунд. Оба они проследили взглядом за котом, который терся боками об углы, и оба они в тот момент подумали про странно-счастливый момент, когда его покупали. И так же стремительно осознали, что того давно уже не вернуть, потому что то — со стороны Хонджуна — было броском в океан с обрыва, стремительной силой тяготения в обратную сторону от проблем, очень мелочным человеческим желанием показаться самому себе не таким, какой есть на самом деле. — Вернусь через час, — сказал Хонджун. На жену он не смотрел. Оделся, вышел на улицу. Сонхва должен был подойти к «Crema» к трем. Хонджун, стоя в пробках на своем «Форде», думал про перебранку — некрасиво все же вышло по отношению к Джимин, как ему казалось, и не то чтобы хотелось расстраивать жену, но Сонхва… Имя Сонхва было у Хонджуна татуировкой под ключицей, Хонджуна — у Сонхва на предплечье. Это было и аргументом, и точкой в любом споре. Понервничал немного, пока добирался до Сонг-ро, Хонджун затем пришел в обычное свое состояние, забыв об утреннем разговоре как о страшном сне, до лучших времен откладывая свою святую исповедь на коленях, каясь во всех возможных грехах. Хонджун клал на все это уже давно, но. Хонджуну было неспокойно на душе. Очень неспокойно. И в какой-то момент Хонджун опять подумал о том, что правда хотел бы бросить все. Взять и оставить позади, начиная со своей работы, заканчивая пожеванной квартиркой, купленной родителями, за два года которая так и осталась необжитой, будто Хонджун в ней гость; безликий призрак, кутающийся в пуховое одеяло и пользующейся единственной красной кружкой со слониками на все случаи жизни. Бросить именно все. Одежду в шкафу, кота Бармаглота, случайно образовавшиеся и так же случайно затянувшиеся связи, такую пугающе стабильную местами жизнь, делящуюся на два расписания — Хонджун-молодчинка и Хонджун-ты-плохой. Купил бы билет на первый попавшийся поезд, самолет, автобус, паром, что-нибудь, лишь бы сплавиться куда-нибудь. Бог знает куда. Чтобы уже там, в этих неизведанных безымянных краях, Хонджун имел место загнуться от жалости к себе в загаженной канаве. Хотя, может быть, само понятие сбежать «куда-нибудь» настолько абстрактное, что поэтому он и не сбегает — рядом привычно, везде ровненький и спокойный ад. В «Crema» ему принесли наконец завтрак: тосты с ветчиной и омлетом, кофе, несколько добротных блинов с шоколадом, Хонджун кушал и одновременно с тем листал ленту соцсетей в телефоне, отрекаясь от всех своих мыслей на добрый час. Потом пришел Сонхва, он как обычно был словно лесная нимфа — Хонджун поднялся, чтобы тепло пожать ему руку. — Ты, конечно, себе не изменяешь, лишь бы выпендриться, — подразнил его Сонхва, он хоть и был угрюм, но не любил показывать свою перед ним слабость, от того и делал всегда счастливое выражение лица, стоило его увидеть. — Ты заказывай, что хочешь, я, естественно, плачу, — тут же пресек все споры Хонджун. Чтобы его действительно развеселить, решительно начал рассказывать про своего кота. — Помнишь моего Бармаглота? Джимин бы меня сейчас исправила, я, видите ли, его не уважаю, если забываю про отчество — Бармаглот Шаи-Хулудович — имеет привычку будить меня своими бубенцами в рот… Сонхва его почти сразу перебил: — Хонджун, у меня к тебе просьба. Я возвращаюсь в Мокпо. У меня тут вещей — их бы по-хорошему где-нибудь немного придержать, хотя бы половину, в одну машину все никак не влезает. Нервно заерзав на стуле, Хонджун нахмурился и запротестовал: — Как это — в Мокпо? Какой, к черту, Мокпо, Сонхва? Ты же в Сеуле еще только три года, не успел почувствовать, что такое столичная жизнь, уже возвращаешься — это не по-человечески. Сонхва принесли чай с ягодами, он сразу же хлебнул, видно обжегся, сморщился и высунул язык. Несмотря на тему разговора, этот странный вид друга Хонджуна повеселил, его морщины разгладились и лицо просияло. Сонхва звонко рассмеялся. Он была неуклюжим, спокойным мужчиной, порой озлобленным на весь мир, но в моменты своего внутреннего отчаяния становился легким, смешливым и дурашливым, лишь бы не выдавать всей серьезности происходящего. Это Хонджуна и напрягло. — Уезжаю через неделю. Мне тут не нравится, душное место. Не знаю, ты прижился, наверное, потому что приехал, когда было восемнадцать, а я тут как пятое колесо к машине — все не по мне. Три года впустую, — тут Сонхва наклонился, как бы заговорщицки, и продолжил дальше шепотом. — А для тебя за твою помощь — знаю, ты согласишься, — я отправлю тебе почтой, по-романтичному, кое-что до неимоверного занимательное. Тебе понравится, — Сонхва улыбнулся, и Хонджун тут же поджал губы в немом неодобрении, пытаясь придать своему лицу самое неприятное выражение. Хонджун знал, это ему точно не понравится. Сонхва говорил так, будто это важно. Будто это должно было что-то значить — для него или в целом, может, для мира, для них — если «они», вместе, Хонджун и Сонхва, вообще были. «Здорово, — отстраненно подумал Хонджун с неясным раздражением, — ничего не понятно, но очень интересно». Сказал он вместо этого другое, как бы сдаваясь: — А как же я? — А что ты? Интернет есть, дай боже раз в пятилетку пришлю тебе открытку из Какао с пожеланием всего лучшего к Рождеству. — То есть ты вот так — в никуда нашу с тобой связь? Тут улыбка с лица Сонхва слезла, как размытая водой акварель. Уголки его губ стремительно опустились вниз, из-за чего весь его вид стал больше похож на серый, тусклый. Как удивительно меняет человека его выражение — Сонхва уже не был в глазах Хонджуна по-напускному счастливым, скрывающим всю серьезность, теперь он видел перед собой обиду, глухую злость, невысказанные ругательства, какофонию ненависти и притворной ласки. Сонхва мягко сказал: — Давай расскажу тебе один страшный грустный секрет. Они все грустные, на самом-то деле. Когда на моей руке появилось твое имя, это не была судьба — это был я. Я вымолил у мира возможность быть с любимым Ким Хонджуном еще в детстве, рванул к тебе в Сеул, когда стало совсем невмоготу видеть тебя одними урывками на праздники в Мокпо, а тебе до этого всегда было — ноль. У тебя тут свои дела, друзья, компания, все личное. Я тебе ни тут, ни в жизни никогда не был нужен, даже как твой соулмейт. Пора это признать. И если ты не умеешь отпускать от себя людей, то я могу за нас обоих. В груди Хонджуна до боли скрутилось осознание. Это были те секреты. Секреты о пятнадцатилетнем Хонджуне, о семнадцатилетнем, о Хонджуне, которого знал только Сонхва, потому что всегда был рядом. О том, кем Хонджун был. Его прошлое. Некоторые вещи Хонджун говорил только тем существам, которые не могли ответить. Так надежнее. Ему стало смешно. И страшно. Смешно с того, что он-то знал — Сонхва еще как может; страшно с осознания, что зыбкие замки, выстраиваемые годами, рушились в одно мгновение. Еще страшнее, если бы он поднял взгляд и увидел на лице Сонхва помимо брезгливости то выражение, с которым его выбросят. Что ж, Хонджун заполучил свободу, Сонхва заполучил освобождение. Все по-честному. — Не уезжай, — промямлил Хонджун, — я говорил тебе много всякой чепухи за последние три года, про нашу связь, что это все выдумки, и обижал тебя, знаю, но теперь я смотрю на это все по-другому, честно. Без тебя уже никак. Они молчали с несколько минут, Сонхва пил свой ягодный чай, Хонджун просто смотрел в окно, думая о том, что действительно не в силах отпустить от себя Сонхва — он был инфантилен, но притворялся альтруистом, а под овечьей шкурой прятал свой эгоизм. Без этой простой, вечной и понятной его к Хонджуну любви, зиждившейся с самого их детства, Хонджун уже не представлял своей жизни. Тем более после того, как Сонхва приехал жить в Сеул, они как-то по глупости спьяну поцеловались на какой-то вечеринке, а наутро оказались с метками — нельзя, чтобы он уехал. — Я имею значение? — добить себя, так это называется. Сонхва, видимо, ни на секунду не жаль, своей сломанной грудной клетки не жаль, искривленной реальности не жаль, себя, наивного и глупого — в первую очередь, он лишь разбил последний Рубикон. Они никогда не говорили о чувствах. — Скажи, что тебе не все равно, Хонджун. На это. На жизнь. На себя. На меня. На нас. Сонхва все же улыбнулся. — Конечно мне не все равно! Было неприятно осознавать, что Сонхва хотел бы услышать не это, а Хонджун так кристально чисто это понимал, но с таким трудом силился произнести вслух. Потом, словно под страхом экзекуции на потеху публики, боясь разрушить все до основания, Хонджун твердо сказал: — И я люблю тебя. Конечно, Сонхва не поверил. Он лишь покачал головой, держа на губах улыбку. Покрутил на указательный палец свои черные волосы, молча смотрел дальше в окно. Хонджун тоже. Он рассматривал прохожих, семенящих около ресторана на Сонг-го, и даже позавидовал им, находящимся вне этого пузыря лжи, как он. Потом Сонхва встал, Хонджун вновь пожал ему руку, они попрощались по-дружески, напоследок Сонхва сказал, что сегодня вечером подъедет на машине с вещами. С Джимин Хонджун не разговаривал еще четыре дня, а через неделю, когда Сонхва должен был уехать в Мокпо, в квартире на шестьдесят девятом этаже Сеул-Скай раздался звонок. Проснувшийся посреди ночи Хонджун почему-то подумал, помнил он это, как сейчас, что трезвонил его проводной — тот сохранился как раритет и до сих пор был установлен на тумбочке в гостиной, хотя и давно отключенный. Хонджун продрал глаза, разблокировал свой не унимающийся айфон и ответил. Строгий мужской голос на том конце провода четко постановил: «Ким Хонджун? Вас беспокоят из Реестра Родственных Душ по поводу вашего соулмейта Пак Сонхва». После этого ему снился раза четыре, может, десять, этот механический твердый голос сотрудника — странно, что не мертвый Сонхва на металлическом столе, но хорошо, что не. Как Хонджун ехал в морг на опознание он не помнил. Он бредил, пошел обратно пешком, на улицах практически никого — только подростки и гулящие, Хонджун меланхолично смотрел на плитки тротуара под своими ногами и считал: «Если наступлю на состыковку, я тоже труп». Потом запнулся, неловко завалился набок, там были кусты и поребрик, который больно ударил по ребрам. Когда у Хонджуна невесело поинтересовались: «Что с вами происходит?», вытаскивая из грязи, Хонджун тут же нашелся с ответом. С Хонджуном происходила его жизнь. Его день сурка никогда не давал посмотреть на труп Сонхва еще раз, обновлялся раньше, чем Хонджуна вызывали в морг на опознание по звонку стационарного — беспамятство — то есть мобильного телефона. Хонджун погладил вьющегося под ногами Бармаглота, тот заурчал, жадный до ласки, и Хонджун, глядя на него, решил, что поедет к Сонхва на опережение. Зачем им снова встречаться в «Crema», если Хонджун и так знал, что Сонхва собирался ему сказать. Стоя в пробке по направлению к Гошивон, Джимин прислала ему пару сообщений, общий смысл которых кумулировался в одно емкое «я знаю, куда ты поехал». Отвечать не хотелось, за что Хонджуну опять стало совестно. Было время, они встречались «по приколу», так называл эту передружбу Хонджун, обычно не склонный клеить какие-либо бирки на все, что происходило в его жизни. «Мы в отношениях» — как-то сказала ему Джимин, словно констатируя давно известный всему миру факт, исключая из этого мира, естественно, только самого Хонджуна. «Мы в дерьме» — подумал тогда Хонджун и почему-то даже на сущую толику не удивился, когда оказался в этом прав. Настоящий Ким Хонджун вообще мало кому нравился, Джимин — поразительное исключение из общепринятого правила и, смотря на нее тогда, Хонджун думал, что, если она все же женит его на себе, возможно, сделает жизнь Хонджуна чуточку лучше, чем могло бы быть. Сонхва открыл квартиру с неподдельным удивлением, Хонджун разулся и отказался от чая, сел на диван. — Помнишь, ты как-то очень давно во время очередной нашей ссоры сказал мне, что поэтому-то нас с тобой друг к другу и прибило — мы до чертиков похожие. А я тогда брыкался: «Нет! Не неси ерунды!», смешно вспоминать. Хонджун, полный важности доказать всему миру, что не может такого быть, не может так получиться, что люди, предназначенные друг другу, не любят взаимно, очень сильно ощетинился на давнишние слова Сонхва. Они не верили в свою связь, не верил главным образом Хонджун, думал, они случайные попутчики в вагоне родственных душ, наговорил много неважной обидной чепухи в ответ, а в голове как по команде первый раз пролетела до боли простая истина — природа ведь правда редко ошибается. И поэтому их друг к другу прибило. Только осознать и принять то надо было в несколько лет раньше, немного до того, как. Сонхва, возможно, всегда был сильнее его самого. — Ты странно себя ведешь, — Сонхва ничуть не удивленно уселся в кресло напротив. Он был красивым во взгляде смотрящего. Хонджун отчего-то грустно подумал, что запомнит его именно таким — домашним, спокойным и с улыбкой, пусть это в его голове звучало пошло, но таким он хотел Сонхва рядом. Улыбнулся ему в ответ. Сейчас практически невозможно было различить, любил ли он Сонхва. Может, он любил его всю жизнь, все это время, но подсознательно боялся признаваться даже себе, может, вероятнее, свихнулся настолько, что единственным шансом выбраться видел только взаимные чувства, от того вырастил в своей груди уродливую больную привязанность, как на полевой грядке, полной сорняков. Хонджун много раз признавался ему, уже сбился со счету, Сонхва на то всегда грустно качал головой, совсем не верил. Хонджун говорил ему это постоянно, когда кричал во время очередных ссор, ставил ультиматумы, пытался манипулировать. Все уходило в молоко. Первые разы притворялся, думал, если сможет обмануть Сонхва, поверит и вселенная, потом пытался вложить в признание свои настоящие чувства, эту больную, жуть ненормальную привязанность. Делился крохами своей души, если та еще вообще осталась, умолял, клялся, обещал развестись с Джимин. Сонхва был слишком снисходителен к его малодушию. — У меня за столько времени появилась странная мысль, — Хонджун выудил из внутреннего кармана пиджака пачку «Честерфилда» вместе с дешевой флюоресцентной зажигалкой, прикурил под неодобрительным взглядом Сонхва. — Помнишь, что Экзюпери писал в «Маленьком принце» про звезды? На одной из тех, которые никогда не погаснут, живут другие Хонджун и Сонхва. Нормальные Хонджун и Сонхва, не как мы с тобой, они на нас вообще не похожи — куда им. На одной из вечных звезд они живут хорошую и счастливую жизнь выбросив все эти «я тебе не верю» и «я так не могу», «мне кажется». Там, за тысячи световых лет от нашего с тобой несчастья, звездные ребята не знают слова «разочарование». Может поэтому тут время оказалось циклично, мироздание хочет, чтобы мы были похоже на них, но у нас никак не получается. Сонхва, конечно, его не понял, но глубоко и печально задумался, положив голову на ладонь. Хонджун выпускал дым вверх, делал языком кольца и чувствовал себя как никогда уставшим, конченным человеком. Возможно, это ужасно глупо, Хонджун, сколько тебе лет-то для таких вот мыслей? Но Хонджуну было все равно. — Что с тобой происходит? Хонджун повернулся. Сонхва, оказывается, уже какое-то время в упор смотрел на него своим обеспокоенным жалостливым взглядом. От него тошнило. Хонджун подряд закурил вторую, скидывая пепел все в ту же пачку «Честерфилда». — Ты. Сонхва съежился. Его нос сморщился, захотелось то ли его поцеловать, то ли ударить. Хонджун не мог определиться даже с такой сущей малостью. Просто смотрел на Сонхва, на всего его целиком, думал — почему? Сонхва все же был всем и ничем одновременно в его вселенной, но почему для Сонхва сам Хонджун казался тем, вокруг эта вселенная и должна крутиться? Покачал головой. Дым щипал глаза, забивался под челку. Сказал простое: — А что ты хочешь отправить мне по почте, чтобы «по-романтичному»? Ни разу не удавалось посмотреть. Сонхва, естественно, удивился, откуда же Хонджун мог знать то, чего он сам еще Хонджуну не говорил. Хонджун отшутился, что ему все секреты Сонхва рассказывает судьба, поверить в это было невозможно, убеждать его в чем-либо не хотелось. В каждой шутке есть доля шутки. Сонхва несчастен — так ему казалось. Хонджун правда думал, что все они тут по дефолту на самом деле несчастные. Ненавидящий свое жалкое существование, он, возможно, счастливее всех. Тут Сонхва, копавшийся в груде собранных вещей, коробок со скотчем на боках и раскуроченных сумок принес на его колени металлический бокс, обклеенный стикерами из батончиков «Несквик», такие продавали в каждом круглосуточном в их детстве. Наклейки выцвели и обшарпались, но на них легко угадывался и фирменный желтый цвет, и улыбающийся заяц. Хонджун открыл коробку, уже зная, что в ней увидит. — Когда только успел? — пальцы перебирали старые резинки, игрушку-леопарда, какие-то истертые записки, там написанное было почти не различить. Кулон Сонхва в виде морской ракушки на черном жгуте, Хонджуновы кольца из «киндер-сюрприза». — Помнишь летом двадцать второго я ездил в Мокпо… Это как акт мазохизма, подумал Хонджун, самоистязания последней инстанции, неустанно давящие со всех сторон вериги. Только вместо смирения плоти — смирение сердца. Хонджун отложил старые воспоминания, взял руки Сонхва в свои, поцеловал костяшки. Сонхва опешил. Зная сценарий, Хонджун боялся заговорить о любви, тогда Сонхва уйдет из своей же квартиры — так было в третьей, пятой, двенадцатой петле. Поэтому Хонджун сказал только: — Знаешь, я без тебя уже не смогу, Сонхва, — Хонджун искал, правда искал что-то в родных глазах напротив. Как смешно все в итоге получилось. В мире Ким Хонджуна он не признавался бы Пак Сонхва в любви. В мире Ким Хонджуна Сонхва не смотрел бы на него с таким выражением лица. В мире Хонджуна у них с Сонхва никогда не бывало серьезно. Ну. Мир Хонджуна, кажется, уже очень, действительно очень давно поистерся и навернулся с грохотом. Вдребезги. И, наверное, не кажется. Сонхва ощутимо дернулся от его слов, показалось даже, что на одну секунду он ему впервые поверил, не сам захотел, а увидел то ли искренность, то ли Хонджуново отчаяние. Такой невозможно красивый, такой далекий и чужой. Хонджуну страшно хотелось бы узнать, каким Сонхва будет в двадцать восемь, в тридцать, в сорок. Хонджуну хотелось бы прожить с Сонхва целую жизнь, не зацикленную на одной солнечной весенней неделе, а настоящую, в которой бы сменялись годы и сезоны. — Хонджун, ну ты даешь, — хохотнул Сонхва, выдергивая свои руки из его, — теперь скажи это так, чтобы я поверил. Что за благотворительность, смеешься? Судьба над ним издевалась, Хонджун ежесекундно видел это в бесноватых карих глазах напротив. Его сорок шестая попытка, очередной Рубикон, наверное, он готов был сделать буквально все, чтобы она не кончилась звонком в полчетвертого утра. Когда-нибудь это его действительно убьет, но… Может и хорошо, что убьет. Хонджуну периодами хотелось не быть — из-за страха, из-за сгнившей, словно отражающейся в кривых зеркалах реальности. Хонджун хотелось вцепиться в Сонхва руками, ногами, когтями, своим глупым сердцем, и умолять не бросать его никогда. — Знаю, знаю… балаган. Ты как-то говорил, что вычитал в глянце, то ли «Гламур», то ли «Вог», ну не суть. Так вот, будто человеку достаточно восемь целых и две десятых секунды, чтобы понять, что он влюблен, — Хонджун запнулся, хоть и говорил это уже бесчисленное количество раз. Он посмотрел на свое имя, выбитое судьбой у Сонхва на предплечье, и Сонхва четко проследил этот взгляд. — Мне для этого понадобились долгие пятнадцать лет. Ты знаешь, я всегда был тормозом. И вот. И вот — Пак Сонхва. Сонхва вскочил. Заметался по комнате, чуть не уронил фарфоровую статуэтку цирковых медведей, затем приложилась лбом к окну и стоял так, пока не нашел в себе силы повернуться. Хонджун не заметил, но его тоже как будто пробрала лихорадка: тремор, лицо горело, сердце стучало в ушах, и он еле различал, что Сонхва говорил ему дальше. — Знаешь, это уже похоже на закономерность. Ким Хонджун, который ломает Пак Сонхва жизнь. Ким Хонджун, который появляется всегда в самый неподходящий момент и забирает все, до чего только может дотянуться. Хонджун, сметающий все на своем пути, чтобы… да только — чтобы что? Чтобы что, Хонджун? За границами этого момента совсем другой мир, там существует твоя жена Джимин, которую ты меня заверял, что любишь, и мои билеты в Мокпо. Я, кстати, уезжаю через неделю. Сюрприз. Вокруг тебя все не крутится. Хонджун как-то обреченно молчал. Сонхва в какой-то степени был прав, он имел в себе силы признать. Джимин за столько лет он тоже по-своему полюбил, без нее ему всегда казалось, что жизнь пустая и плоская. Глядя на нее, Хонджун легко видел их будущее: какой-нибудь коттедж на береговой линии, море, две собаки, яблоневый сад на участке, внуки. Может, поэтому Хонджун и выбрал Джимин — она не вносила хаос, была простой и понятной, для этого им не нужно было быть родственными душами. Но. Всегда. Всегда. Всегда есть но. В любой истории. И за это Хонджун ненавидел свою судьбу особенно. За свое персональное «но». У персонального «но» Хонджуна маленькие глаза и вытянутое лицо, смешные пухлые губы, угловатый подбородок, но с очаровательной ямочкой, и еще такая дурная привычка — быть верным тому, кто никогда этого не ценил. И сказать: — Я этого уже не хочу. Самое больное, что «но» Хонджуна могло сделать. Хонджун подошел, схватил Сонхва за руку, тот отступил на шаг. — Я не любил тебя тогда, но позволь мне любить тебя сейчас. Сонхва! Сонхва сбросил его руку, отступил еще на шаг, другой, развернулся. На его памяти Сонхва всегда уходил так — казнил взглядом до последнего, и не важно, год назад это было или в безумном дне сурка, у Сонхва сдавленно-напряженная спина, за которой он оставлял нервно улыбающегося Ким Хонджуна. Хонджуну хотелось догнать Сонхва какими-то высокопарными словами, проронить между ними еще пару несчастных предложений в надежде, что хоть одно… Голос совершенно сел, из горла вырывался максимум — сдавленный хрип. Это происходило часто, но, оказывается, болело как в первый. Хонджун закрыл глаза. Если бы Сонхва хоть раз, разочек обернулся, сломал эти дурные сюжетные рельсы. Пожалуйста… Пожалуйста.