Счёт

      Адриан считал.       Он считал родинки на её спине, считал пятнышки на костюме, считал количество дней, проведённых вместе, считал, сколько раз она плакала, сколько раз смеялась.       Считал, сколько раз она оборачивалась, пока одевалась, и сколько раз дрогнул её голос, когда она прощалась. Но она почти никогда не смотрела на него и в редких случаях завязывала какой-нибудь диалог: странный, нелепый и вымученный, как будто разговаривать в такие минуты было так же невыносимо, как и хранить молчание.       Адриан соблюдал это негласное правило утреннего распорядка, опасаясь, что непозволительные слова — «останься» или «не уходи» — сорвутся с языка, если она просто взглянет на него с той тоской, которую она тщательно пыталась скрыть, когда наступало время прощаться. В конечно счёте, она должна была уйти, и он понимал это так же, как и она, но ни один из них на самом деле не хотел, чтобы это произошло.       Он никогда не просил её остаться, как будто чувствуя, что ей не хватит силы сказать ему «нет». Она даже никогда не целовала его на прощание, когда покидала комнату — было слишком легко увлечься, поддаться чувствам, а не идти за голосом разума. Поэтому она тихо выскальзывала из окна, оставляя Адриана в одиночестве, совершенно разбитого от мыслей, что он не знает, какие у неё планы на день, в какой университет она ходит, как зовут её лучшую подругу — всё это были мелочи, которые он хотел знать, но не мог.       Они должны были оставаться благоразумными, даже если иногда он хотел наплевать на все запреты и просто разрушить последнюю границу.       Было раннее утро. Он лежал в постели и смотрел на россыпь родинок на её спине — его личное звездное небо. Он мог не знать её настоящее имя, но он знал расположение каждой родинки, потому что слишком часто проводил линии от одной точки к другой, когда она, уставшая, засыпала рядом.       Одна родинка чуть выше поясницы, очень маленькая, практически незаметная. Ближе к позвоночнику – ещё две, такие же крошечные.       – Я обязательно приду сегодня вечером.       Адриан рассеяно кивает, продолжая мысленно чертить линию от одной точки к другой. Он знает, что она придёт. Они встречались уже полгода, и не проходило ни дня, чтобы они не увиделись хотя бы на десять минут.       Но Адриан также понимает, почему она это сказала.       – Не бросишь меня на съедение волкам?       Одна крупная родинка прямо по линии позвоночника. Ещё три родинки ниже правой лопатки, но её волосы распущены, поэтому сейчас он может увидеть лишь одну.       – Никогда, – Адриан слышит в её голосе улыбку. – И особенно – в твой день рождения.       – Да, – он вздохнул. Костюм, приготовленный для торжества, мозолил глаза всю неделю. Очередной день рождения, который он проведёт в окружении чужих людей, которым в действительности не было до него никакого дела. Ему становилось тошно от этой мысли. Ещё хуже ему становилось от мысли, что в число этих людей входит и его отец. – Мне исполняется двадцать. Разве мне не положен особый подарок?       Одна родинка на шее, и ещё одна – на плече. И родинка на плече была его самой любимой хотя бы потому, что его Леди всегда замирала и смущалась, когда он подходил сзади и целовал в это место.       Они встречались полгода, но порой она краснела так, словно они только собираются на первое свидание. И это заставляло его улыбаться.       Она всегда заставляла его улыбаться, каким бы дерьмовым не был его день.       – Особый подарок? – Адриан не без наслаждения заметил, с какой неохотой она встала с кровати. – Что бы ты хотел получить?       Ничего. Просто… Останься. Останься. Останься.       Она вызвала полную трансформацию, и теперь вместо родинок он видел чёрные пятнышки, расположение которых он тоже знал наизусть.       – О, я знаю одну потрясающую девушку. Она суперкрасивая, супермилая и суперумная, но у неё суперзагруженный график, потому что, очевидно, она супергерой. Как думаешь, она найдёт для меня время в своём суперзагруженном расписании? Мне бы очень хотелось сходить с ней на романтическое свидание.       Ледибаг повернулась. Мягкая улыбка, полная нежности и любви, играла на её губах. Адриан знал по опыту, что улыбаться и целоваться одновременно было крайне неудобно, но он всё равно хотел это сделать прямо сейчас.       – Ты же знаешь, что она всегда найдёт для тебя время, каким бы суперзагруженным не был её график.       Адриан улыбнулся, почувствовав, как приятное тепло разливается по всему телу. Это ощущалось, как кружка горячего чая после снежной бури, как любимый затасканный свитер, как пламя камина, как внезапно наступившее Рождество.       Это ощущалось, как возвращение домой после долгого путешествия.       – Если ты будешь говорить такие сладкие вещи, то я точно не смогу тебя отпустить.       Её улыбка дрогнула, и он почувствовал, как магия момента исчезла, уступила место тому неприятному, давящему ощущению, какое возникало всякий раз, когда они касались запретной темы.       – Мы ходим на свидания постоянно, – наконец пробормотала Ледибаг после минутного молчания. – Так что не думаю, что это считается особым подарком.       – Но это то, что делает меня счастливым. Ты делаешь меня счастливым.       – Если ты будешь говорить такие сладкие вещи, то я сделаю всё возможное, чтобы ты меня не отпустил.       – Звучит как идеальный план, – усмехнулся Адриан. Он натянул пижамные штаны, встал с постели и подошёл к окну.       Особый подарок?       Они оба знали, что он на самом деле хотел получить, и они оба знали, что это невозможно.       Адриан не мог попросить её об этом, даже в шутку. Не тогда, когда ОН был тем, кто инициировал поцелуй и рискнул пригласить её на свидание. Не тогда, когда он согласился со всеми условиями их отношений. Тогда просто быть рядом с ней хотя бы по вечерам уже было достаточно. Но с каждой встречей Адриан становился всё более жадным. Ему было мало. Он хотел её всю. Хотел стать частью жизни не девушки в маске, а девушки ЗА маской.       И Адриану не нужно было озвучивать это, потому что она понимала его слишком хорошо, и от этого ему становилось ещё хуже.       Он услышал тихие шаги и ощутил дыхание на своей спине, когда Ледибаг подошла к нему.       – Я бы тоже хотела, чтобы всё было по-другому, – холод спандекса заставил его слегка вздрогнуть, когда она обняла его. Её щека была тёплой. Спандекс – холодным. Она врала ему, что с ней всё в порядке. Он – что ничего не знает. Он ловил её улыбку взглядом, и он же «ловил» её на крыше, когда она садилась на корточки из-за очередной панической атаки.       В обоих случаях его невидимые раны кровоточили, но он продолжал притворяться, чтобы быть тем, на кого она могла опереться.       – Однажды всё станет по-другому, – говорит Адриан, и он правда в это верит.       Но иногда, когда они оказываются на грани проигрыша, он…       Он чувствует: его вера не непоколебима.

***

      «Твои одногруппники сказали, что тебя не было на паре. Всё в порядке?»       Он сидит на лавочке перед кампусом университета. На улице пасмурно. Пахнет дождём и кофе, потому что он взял два стаканчика в их любимой кофейне, используя напиток в качестве повода. Она бы разозлилась, если бы узнала, что он ищет повод вместо того, чтобы просто прийти.       Но «давай поболтаем за кофе» звучало не так жалко, как «мой отец полный придурок, можешь просто обнять меня?».       Он ждал ответ, нервно постукивая ногой. Студенты проходили мимо, и он не замечал косые взгляды. Щека горела. Он кусал губы - нервная привычка, от которой он, вроде бы, избавился в подростковом возрасте.       Ему нужно было её увидеть. Ему нужно было увидеть хоть кого-то, кто помогает ему подняться со дна, когда дела обстоят совсем плохо.       И в этом мире существовало всего два человека, которые могли это сделать. Но написать он мог только одному.       «Всё хорошо. Я дома, помогаю родителям сегодня. Ты в порядке?»       Адриан закусил губу, обдумывая свой ответ. Каждый раз, когда он лгал ей, ложь оседала на его сердце тяжким грузом.       «Я могу прийти? Обещаю, что не буду отвлекать»       Ответ пришёл мгновенно.       «Адриан, конечно же ты можешь прийти. Я всегда рада тебя видеть»       Он забыл про кофе. Погрузившись свои мысли, он добрёл до её квартиры, даже не заметив, что начал моросить дождь. Он взбежал по лестнице, нажал на звонок, вслушиваясь в её шаги по ту сторону двери, а потом она появилась на пороге в своей любимой розовой пижаме и втянула его в объятия.       И он чувствовал запах её цитрусового шампуня, и лёгкий аромат цветочных духов, и она была такой тёплой по сравнению с холодной рукой отца, и её сбивчивое поздравление заглушало звон пощёчины, эхом отдававшимся в сознании, и Адриан чувствовал так много всего и сразу, что не понимал, на чём именно сосредоточиться, чтобы не потеряться в этом водовороте нахлынувших эмоций. Её волосы касались его не травмированной щеки, дыхание щекотало шею, пижама была мягкой, в квартире пахло свежей выпечкой.       Это место не было его домом, но именно так оно ощущалось. И Адриан вдруг снова почувствовал, что может дышать.       – Адриан? Ты в порядке? – к его величайшему разочарованию, она отодвинулась.       Было ли что-то болезненное в его взгляде, или же щека покраснела слишком сильно, чтобы походить на простой румянец, но осознание произошедшего стёрло улыбку с её лица.       И её глаза больше не светились от счастья. В них отразился не ужас, а такая боль, что Адриан не мог больше на неё смотреть.       – О, Адриан, – голос Маринетт надломился. Прикосновение её пальцев к щеке было лёгким, нежным и едва осязаемым. – Как…       – Как он мог так поступить? – догадался Адриан, когда она не нашла в себе силы договорить. – Да брось, Маринетт, я уверен, что он и не на такое способен. Кажется, что жестокость моего отца не имеет границ.       Она ничего не сказала, но ему было достаточно объятий, чтобы почувствовать её поддержку.       В конце концов, Маринетт отправила его в душ. Как будто вода могла смыть следы произошедшего или стереть его воспоминания, потому что, как бы он ни пытался храбриться, его сердце болело сильнее, чем щека, и он сомневался, что эта боль исчезнет в ближайшее время. Но Адриан промок до нитки, и если вода не могла стереть его воспоминания, то она хотя бы могла помочь ему согреться.       Маринетт вручила ему чистую пижаму, которую он оставил здесь после очередной ночёкви, и полотенце. Она сказала, что приготовит чай и сделает всё возможное, чтобы он почувствовал себя лучше.       Но, по правде говоря, одно её присутствие заставляло его чувствовать себя лучше. Иногда он задумывался, заслуживает ли он присутствие в его жизни таких замечательных людей, как Маринетт и Ледибаг.       Его ответ всегда был отрицательным.       Когда он вышел из душа, Маринетт ждала его в комнате с чаем и тарелкой всевозможных вкусностей. Отец бы пришёл в ярость, если бы увидел такое количество сладкого, но это лишь подстегнуло Адриана взять эклер.       – Ты прикладывал лёд? Хочешь поговорить об этом? Если нет, то мы можем просто посмотреть фильм или сделать всё, что тебе захочется. Ты голоден? Если не хочешь сладкое, я могу приготовить что-то другое, – Маринетт перескакивала с одного вопроса на другой. Казалось, её мозг генерировал любые возможные идеи, и она хваталась за каждую из них, как за спасательный круг. Каким бы тяжёлым не было это утро, возвращение Маринетт из времён лицея, когда они ещё не были так близки, и она едва не забивалась в угол, когда он появлялся на горизонте, заставило Адриана улыбнуться.       – Думаю, лёд бы не помешал, – прервал он её нескончаемый поток идей.       Маринетт облегчённо выдохнула и тут же перешла в режим «действие».       – Вот, – она положила подушку на колени и похлопала. – Ложись, тебе нужно отдохнуть.       Он выполнил указание без лишних возражений, чувствуя, как накатывает усталость, хотя не было ещё одиннадцати часов. Адриан понятия не имел, как он переживёт этот вечер. Как он вообще вернётся домой? И что скажет отец, если он вообще сочтёт нужным хотя бы взглянуть на своего сына?       Маринетт осторожно приложила мешочек со льдом к щеке Адриана. Щёку покалывало от холода. Рука Маринетт была тёплой, и он закрыл глаза, когда она погладила его по здоровой щеке.       Он лежал так около десяти минут. Маринетт не задавала вопросов и ничего не говорила, давая ему возможность во всём разобраться и подумать.       Хотя думать было не о чем. Отец ударил его, поправил пиджак и просто вышел из кабинета. Как будто они только что закончили обычный разговор. Как будто пропасть между ними не разверглась до размеров Марианской впадины.       - Тебе не холодно?       Холодно. Но она спрашивала не об этом.       Адриан отрицательно покачал головой. Он открыл глаза, поймав обеспокоенный взгляд Маринетт. Иногда она смотрела на него так, будто он был для неё всем, будто для неё он был самым важным человеком в мире. И он задавался вопросом: смотрела ли она так на всех своих друзей, или же в нём было что-то удивительное, что-то уникальное, что нравилось ей.       Его отец не считал его особенным или значимым, даже его внешность, как однажды выразился Габриель, была просто "приемлемой".       - Мне больно, - сказал он, имея в виду вовсе не щёку.       - Я знаю, - прошептала Маринетт, и по сожалению в её глазах он догадался, что она поняла. - Хочешь поговорить об этом?       Адриан сжался, от одной мысли об этом глаза обожгло, и очертание лица Маринетт сделалось нечётким из-за застилающей пелены слёз. Прикрыв глаза, он потёр переносицу. Желание казаться сильным перевешивало желание выплеснуть эмоции.       – Всё хорошо, Адриан, – он не думал, что такое возможно, но её прикосновение стало ещё нежнее, а голос – мягче. И от этого стало ещё хуже.       Одна слеза всё же выскользнула, и Маринетт осторожно смахнула её.       И в эту секунду Адриан ненавидел себя сильнее, чем когда-либо.       Он ненавидел себя по многим причинам.       Ненавидел, потому что всё ещё любил отца. Потому что все эти годы он безнадёжно старался получить его одобрение. Потому что хотел быть идеальным сыном для неидеального отца. И потому что это желание в буквальном смысле выбили из него сегодня. Адриан пока не знал, как справиться с этой новой реальностью. Не знал, как действовать. И из-за этого незнания тоже ненавидел себя.        Адриан ненавидел себя, потому что он был слишком трусливым, чтобы открыть Ледибаг правду. Ненавидел, потому что не был хорошим парнем для Ледибаг, как бы он ни старался. И он не был достаточно хорошим другом для Маринетт.       Для Маринетт, которая всегда была рядом, когда ему было плохо. Для Маринетт, которая понимала его, поддерживала и дарила столько тепла и заботы, сколько не дарил ему ни один другой человек.       Адриан не был хорошим ни для одного из двух самых важных людей в его жизни, потому что, очевидно, Ледибаг и Маринетт считали его слишком слабым для того, на кого можно опереться.       Потому что Адриан считал.        Считал, сколько раз они обе сказали такие раздражающие, режущие слух фразы: «Всё нормально», «Не переживай», «Я просто устала», «Много дел» и «Тебе показалось». Но ведь ему не показалось. И это было НЕ нормально, когда Маринетт пыталась спрятать круги под глазами, когда Ледибаг до крови кусала губы, когда Маринетт бесцельно бродила по ночным улицам, когда Кот Нуар в очередной раз находил заплаканную и измученную Ледибаг на какой-нибудь старой крыше.       Они обе переживали какую-то драму, трагедию, и отказывались посвящать его в происходящее.       – Нам не обязательно об этом говорить, – тихо сказала Маринетт. – Нам вообще не обязательно разговаривать. Хочешь посмотреть фильм?       Они расположились на полу среди подушек, ограждающих их от окружающего мира: от всех косых взглядов, глупых поступков, неправильных решений, сплетен, осуждений, от самых жестоких ударов судьбы и всего того, с чем им придётся иметь дело, как только они выберутся из этого маленького кокона, где не было места плохому.       Но сейчас они были там. Маринетт гладила Адриана по волосам, и он прижимался к ней, и ненавидел себя за то, насколько хорошо ему было.       Адриан ненавидел себя по многим причинам. Но особенно сильно он ненавидел себя за то, что его собственное сердце предало его. Потому что он так отчаянно любил Маринетт, так отчаянно нуждался в ней, что иногда Адриан пугался, насколько сильны могут быть чувства.       Насколько сильной и всепоглощающей может быть любовь.       Его чувства к Ледибаг не исчезли, но его сердце как будто разделилось, раскололось надвое, и Адриан понятия не имел, как снова собрать себя, как сделать так, чтобы никто из них не пострадал.       Ты меня любишь?       Он так много раз спрашивал об этом Ледибаг, и он так много раз хотел задать этот вопрос Маринетт. Отрицательный ответ растоптал бы его. Положительный, впрочем, тоже. Он столько раз позволял себе насладиться мыслью, что, может быть – лишь может быть – не существовало двух девушек, а была лишь одна, скрывающая часть себя. Но каждый раз он возвращал себя в реальность. Не было ни единого шанса, что Маринетт испытывала к нему романтические чувства и прикрывалась маской Ледибаг, встречаясь с ним.       Адриан просто выдавал желаемое за действительное.       Маринетт включила лёгкую комедию, но Адриан не смотрел на экран. Он смотрел на Маринетт и считал.       Считал, сколько раз она улыбнулась, сколько раз тихий смешок сорвался с её губ.       Считал, сколько раз он порывался коснуться её губ. Считал, сколько раз он представлял, как снимает резинку для волос и запускает пальцы в нежные локоны, как обнимает её за талию, чувствуя её сбивчивое дыхание, как прокладывает дорожку поцелуев на шее, как делает все те непростительные вещи, о которых он не должен думать.       Потому что у него есть девушка и…       Чёрт. ДЕВУШКА.        – Он хотел, чтобы на сегодняшнем вечере я объявил о том, что встречаюсь с Лилой.       Маринетт не вздрогнула, не удивилась и ничего не сказала. По большей части потому, что хотела, чтобы Адриан выговорился.        И Адриан позволил себе сделать это.       – Он вызвал меня сегодня в кабинет и сказал мне об этом. Я ответил, что я люблю другую девушку и не хочу иметь с Лилой какое-либо дело, но он сказал… – Адриан помедлил, чувствуя, как ком подступает к горлу. – Он сказал, что это неважно, что мои чувства не имеют значение, что эти отношения пойдут на пользу компании. И тогда я разозлился. Я сказал, что если для него не важны мои чувства, то для меня не важны его слова и приказы. Сказал, что не буду подписывать новый контракт, что я хочу работать с другими компаниями, и что я больше не хочу жить с ним в одном доме, что я съеду. Вот тогда он и сделал это, – Адриан сглотнул. – Может быть, если бы я не отреагировал так резко, то он бы не поступил так.       Он взглянул на Маринетт, опасаясь, что увидит в её взгляде подтверждение своих слов.       – Адриан, нет, это НЕ твоя вина. Это НЕ ты отреагировал резко. Даже не думай так, слышишь? Он ведь всю жизнь только и делал, что манипулировал тобой! – воскликнула Маринетт. – Как он… как он вообще мог сказать, что твои чувства не важны?! Они важны. Ты важен, Адриан. И не смей себя винить в этой ситуации.       – Ну, у моего отца есть удивительная способность заставлять окружающих чувствовать себя виноватыми.       – Не-а, нет, – Маринетт яростно замотала головой. – Я не позволю тебе клюнуть на это. Я всегда знала, что твой отец не самый лучший человек на свете, но это переходит всякие границы. Поверить не могу, что он опустился до такого.        – Хм… На самом деле я не был удивлён, когда он сделал это. Я как будто бы чувствовал, что однажды это произойдёт. В последнее время он стал ещё более холодным и отстранённым. Он пропускал запланированные ужины, ничего не объясняя, игнорировал мои просьбы встретиться. Натали просто передавала его приказы.       Адриан хотел бы, чтобы воспоминания об этом не причиняли такой боли. Он хотел бы быть равнодушным, но… не мог. Как бы сильно он ни старался убедить себя в том, что он больше не любит своего отца, что он не нуждается в его любви, его неспособность справиться с этой болью доказывала обратное.       И он злился. Потому что… Как чёрт возьми он всё ещё мог любить человека, который так жесток с ним?       – И если он предпримет хоть какую-то попытку сделать официальное заявление по поводу меня и Лилы, то их двоих ждёт величайший провал, потому что я не собираюсь молчать и терпеть подобное, – закончил Адриан, усмехнувшись. – Раньше у него был способ контролировать меня, но сейчас нет ничего, чем бы он мог мне пригрозить: он не может запретить общаться с друзьями, не может забрать мои документы из университета. Я совершеннолтений, и я накопил достаточно денег, чтобы не зависеть от него. Я больше не позволю ему распоряжаться своей жизнью.       - Ты действительно собираешься переехать?       - Да, я очень хочу, но... - Адриан усмехнулся и отвёл взгляд в сторону, смущаясь. - Я понятия не имею, как жить самостоятельно, как искать квартиру. Да я даже яичницу до недавнего времени не мог сам приготовить!       Маринетт не смогла сдержать хихиканье, по-видимому, вспомнив, каким были его первые шаги в кулинарии. Том был очень терпелив и внимателен во время импровизированных мастер-классов.       - Все когда-то совершают первые шаги, Адриан, - пробормотала она, ободряюще улыбнувшись. - К тому же ты не будешь один. У тебя есть я, и мои родители никогда не откажут тебе в помощи. Они очень любят тебя и сделают всё возможное, чтобы тебе помочь.       - Мне повезло, что вы у меня есть, - тихо сказал Адриан и положил голову на плечо Маринетт. - Кстати, где твои родители?       – Они в пекарне, заканчивают последние приготовления. Может, это будет самая скучная вечеринка, но на ней определённо будут самые вкусные десерты. Если хочешь, я могу позвать их.       – Нет. Я бы не очень хотел, чтобы они видели меня в таком состоянии. Можешь не говорить им о том, что произошло?       – Могу, но… Ты уверен в этом? Знаешь, мой отец наверняка бы поставил твоему отцу фингал под глазом, если бы узнал, что Габриэль сделал. Поверь, его бы даже не смутило присутствие влиятельных гостей.       – Тогда тем более не следует об этом говорить, хотя не стану врать, что эта картина доставила бы мне массу удовольствия, – честно признался Адриан и улыбнулся. На самом деле, что-то ему подсказывало, что Том не остановился бы на одном фингале.       Маринетт тоже улыбнулась.       – О, знаешь, мы могли бы попросить Ледибаг и Кота Нуара разобраться с этим. Я имею в виду, что зло всегда должно быть наказано, а твой отец – зло в чистом виде.       – Я уверен, что это не входит в их основной список задач, – пробормотал Адриан, представляя, каким бы шокированным выглядел его отец, если бы разъярённая Ледибаг вломилась в его кабинет.       Маринетт пожала плечами.       – Я уверена, что ради тебя Ледибаг сделала бы исключение.       О, Адриан в этом не сомневался.       – Ну, если тебе от этого станет легче, то я тоже там буду.       – Правда?       – Ага, – усмехнулась Маринетт. – Я хоть и не Ледибаг, но тоже знаю пару приёмчиков.       Адриан рассмеялся. Если бы его попросили рассказать, кем была для него Маринетт, он бы не смог подобрать нужных слов, описывающих его чувства, когда он тонул в её объятиях, когда она улыбалась или дразнила его, когда он просто видел её.       Он написал бесчисленное количество школьных образцовых эссе, но облечь словами свои чувства так и не смог.       После того, как Нино и Алья уехали учиться в Америку, их двоих как будто магнитом потянуло друг к другу. И дружба поначалу была хрупкой, и они ходили по кругу, осторожничая: рядом больше не было Нино и Альи, которые вытаскивали их на совместные прогулки и сталкивали лбами. Им пришлось самостоятельно делать шаги, и постепенно их дружба расцвела. И Адриан не мог не задаваться вопросом: почему они не были так близки раньше?       Несправедливо, что он провёл так много времени, не подозревая, насколько сильно он в ней нуждается.       – Подарок! – неожиданно воскликнула Маринетт и тут же вскочила. – Я забыла отдать тебе подарок!       Адриан хотел сказать, что её присутствие в его жизни уже само по себе было подарком небес, но глаза Маринетт загорелись от предвкушения, и он просто улыбнулся, наблюдая за тем, как она копается в ящике.       К тому же он знал, что она подарит ему, потому что – как бы глупо это не звучало – он оставил подпись на собственном подарке.       Неделю назад Ледибаг принесла на патруль очень красивый альбом ручной работы.       – У нас есть очень важное задание, Кот Нуар, – деловитым голосом сказала она, когда Кот поинтересовался, что это такое. – Одна моя знакомая попросила оставить пожелания для своего друга в честь дня рождения.       У Кота Нуара отпал вопрос об имениннике, когда он раскрыл альбом и наткнулся на одну из своих фотографий, не ту отшлифованную фотографию, когда его заставляли становится в какую-нибудь дурацкую позу, излучающую «уверенность и сексуальность», а ту, когда он позволял себе быть счастливым и беззаботным.              У него также не возникло сомнений в том, кто именно был дарителем.       Во-первых, в его окружении был лишь один человек, способный сделать что-то настолько удивительное и красивое. Во-вторых, только у Маринетт имелась фотография, на которой он был в фартуке на голое тело и весь перемазанный в муке. Ну, он пролил молоко, поэтому от футболки пришлось избавиться, но очевидно, на нём были штаны, которые, впрочем, не попали в кадр, поэтому фотография была… весьма провокационной.       Из уважения к Маринетт Кот Нуар не стал смотреть весь альбом, но он мог сделать это без зазрения совести прямо сейчас, когда Маринетт протянула ему подарок. Он слишком медленно развязывал бант и снимал коробку, поглядывая на едва ли не подпрыгивающую от предвкушения Маринетт.       – Ух ты, – его вздох вовсе не был наигранным. И подступившие к глазам слёзы были слезами искреннего счастья, когда он читал десятки пожеланий от тех, кого он знал, от тех, кого он любил, от тех, кто когда-то был частью его жизни, но не являлся частью настоящего: Алья и Нино, Джулека, Роуз, Лука, Зои, Кагами и десяти других людей, включая Джаггеда Стоуна. – Это… это потрясающе.       Он с жадностью читал строчки, вспоминая тех, кто когда-то был рядом. Адриан понятия не имел, чем сейчас занимается Милен, осуществила ли свои мечты Роуз, как обстоят дела у Макса и у других одноклассников. Жизнь постепенно отдалила их друг от друга, и данная на выпускном вечере клятва, что они всегда будут рядом и навсегда останутся друзьями, оказалась самой большой ложью.       – Я знаю, что ты невероятна, но КАК тебе удалось связаться с Ледибаг и Котом Нуаром? – Адриан рассмеялся, вытирая слёзы.       – О, у меня есть свой секретный способ связи с парижскими героями, – подмигнула Маринетт.       – Я в этом не сомневаюсь, – Адриан улыбнулся и взглянул на собственное пожелание в день рождения.       Жизнь не состоит только из счастливых моментов. Но я надеюсь, что ты сможешь почувствовать проблески счастья даже в самые тёмные моменты, потому что рядом с тобой будут люди, которые делают счастливым тебя и которых делаешь счастливыми ТЫ.       Они вместе посмотрели фотографии. И Адриан считал.       Считал, сколько раз их руки соприкоснулись, сколько раз она закатила глаза на его поддразнивания, сколько раз он имел удовольствие наслаждаться её нежной улыбкой.       И Адриан тщетно старался посчитать веснушки, и каждый раз у него выходило разное число.

***

      – Уходи, если хочешь, но не думай, что я вот так просто приму тебя обратно, когда ты одумаешься и поймёшь, какую глупость ты совершил.       – Это всё, что ты хочешь мне сказать, отец?       Три секунды молчания. Адриан считал.       – А что ещё ты хочешь от меня услышать?       Адриан вздрогнул. Его мир не разбился после пощёчины. Его мир разбился прямо сейчас.       Закрыв балконную дверь, он испытал облегчение: прохладный воздух, безусловно, помогает снять часть накопившегося за этот день напряжения, но только предчувствие её появления успокаивает и волнует одновременно.       Она рядом.       Совсем скоро она будет здесь, и его пальцы покалывают в нетерпении, когда Адриан представляет, как обнимает её за талию, обтянутую магическим костюмом, и осторожно касается её щеки, чувствую нарастающий жар во время очередного поцелуя.       Ему нужно было её увидеть. Казалось, он сойдёт с ума, если она не появится прямо сейчас, потому что рядом не было никого, кого он смог бы просто обнять и не отпускать, кто понимал бы его без единого слова. Потому что ещё одним таким человеком была Маринетт, и она была занята, улыбаясь этим тошнотворным гостям, которых пригласил Габриэль. И он не мог просто подойти и обнять её, потому что, если бы он это сделал, он бы наверняка не смог бы отпустить её. И Маринетт, очевидно, переживала свою драму, которой не желала делиться.       Потому что Адриан был бесполезным. Маринетт наверняка не хотела с ним делиться, потому что он был слишком бесполезным, слишком слабым, слишком глупым, и существовало ещё огромное множество этих «слишком», которыми окрестил себя Адриан. Не имело значения, сколько из этих «слишком» соответствовало действительности. Потому что Адриан в любом случае был дерьмовым парнем для Ледибаг, дерьмовым другом для Маринетт и – он наделся – менее дерьмовым напарником. И если бы Ледибаг увидела его прямо сейчас, она бы, вероятно, окончательно в нём разочаровалась. Потому что он сел на пол, не имея больше силы держаться на ногах, и засмеялся. Надрывно. Истерично. Даже не понимая, почему.       Слёзы застилали ему глаза, и он не сразу заметил, что рядом кто-то стоит. Подол золотистого платья сверкал в лунном свете. Он почти ожидал, что она скажет: «Ты выглядишь нелепо! Совершенно нелепо!».       Но она не сказала. Она молчала, по всей видимости, не понимая, что вообще в такой ситуации можно сказать.       – Что такое, Хлоя? – Адриан поднял глаза на старого друга детства. Человека из его прошлого. – Тебе что-то нужно?       – Мне? Нет. А вот тебе явно не помешает стакан воды, Адриан, – Хлоя закусила губу, и он увидел тень сомнения, промелькнувшую на её лице. – Ну и какого чёрта ты здесь валяешься?       – Я просто устал от этой… – жизни – вечеринки. Захотелось побыть в тишине.       – Впаривай эту чушь своему психологу, а не мне.       Она собиралась уйти, но, поддаваясь какому-то странному внутреннему порыву, он схватил её за руку.       – Не уходи, – прозвучало достаточно жалко, чтобы даже Хлоя Буржуа застыла на месте. Адриан чувствовал на себе её пронизывающий взгляд. Возможно, Хлоя не понимала его так хорошо, как Маринетт, но она знала его.       Хлоя вырвала руку и схватила Адриана за пиджак.       – Вставай, Агрест. Или ты думал, что я буду сидеть на холодном грязном полу в этом платье?       Адриан усмехнулся и встал, прислонившись к перилам. Он оглядел ближайшие крыши, но Ледибаг всё ещё не было видно. Его Леди, склонная не опаздывать на их свидания, задерживалась на двадцать минут.       Но двадцать минут – это не так много, верно? Верно. Не было смысла переживать.       – Ну и? Опять какая-то драма с отцом?       – Мы поссорились, – кивнул Адриан. – Всё и раньше было плохо, но теперь я сомневаюсь, что наши отношения хоть когда-нибудь наладятся.       Хлоя помолчала.       – По крайней мере, твой отец всё ещё пытается делать вид, что ты имеешь значение. Делать вид, что ты имеешь значение… Эти слова задели за живое. Хлоя никогда не церемонилась, и он не надеялся, что она будет приукрашивать правду даже в такой момент.       Но иногда нам всем просто жизненно необходимо услышать эту болезненную отрезвляющую правду, чтобы суметь залечить раны.       – Моя мать давно вычеркнула меня из своей жизни, и я поступила также. Но я очень надеюсь, что лет через десять или двадцать она будет нуждаться во мне, и тогда уже я отвернусь от неё, сделаю вид, что её не существует.       – Это довольно жестоко, – пробормотал Адриан, размышляя, как бы поступил в такой ситуации он.       – А я никогда не была всепрощающей, в отличие от тебя. Небольшой совет, Адриан: перестань растрачивать себя на людей, которым на тебя наплевать. Лучше будь рядом с теми, кому ты не безразличен. А, и ещё, – вдруг обернулась она, сделав несколько шагов, – Лила была Лилой, поэтому теперь у твоей подружки проблемы.       Чёрт.

***

      Маринетт не было в большом зале, но официант, убирающий разбросанные макаруны и вытирающий пролитое вино, сказал, что она ушла на кухню после инцидента.       Инцидент.       Адриан поймал хищнический взгляд Лилы, но у него не было времени разбираться с ней.       Он нашёл Маринетт на кухне. Шумела вода, и Адриан не слышал, как она всхлипывала, но он видел её дрожащие плечи. Когда он позвал её, она обернулась, перед этим быстро смахнув слёзы со щёк.       – Адриан? – она была так удивлена и шокирована, как будто не ожидала его вообще здесь увидеть.       – Ты в порядке? – в одно мгновение Адриан оказался рядом, внимательно рассматривая её на предмет ссадин и ушибов. – Ты не поранилась? Ничего не болит?       – Лила подставила мне подножку. Рука немного болит, но всё нормально. Не страшно, – отмахнулась она.       Не страшно.       Не страшно, хотя она плакала всего несколько мгновений назад. Не страшно, хотя она выглядела ужасно уставшей и измученной. Не страшно, что она молчала. Не страшно, что она предпочла держать всё в себе. Не страшно, что она всегда старалась помочь ему, но никогда не принимала помощь от него.       Да, не страшно.       Адриан вздохнул и притянул её к себе.       – Адриан, моё платье грязное, ты можешь испачкаться, – запротестовала Маринетт.       – Не страшно, – пробормотал Адриан, обнимая её. – Я не собираюсь туда возвращаться.       Он был готов к её упрямым возражениям, но с удивлением заметил, как она расслабилась, и он тоже вздохнул с облегчение. Если он не являлся тем, кому она могла довериться, он мог быть тем, кто спрячет её от этого мира, дав хотя бы мгновение передышки.       – В подсобке есть запасное платье официантки. Мне нужно переодеться и вернуться на праздник, – пробормотала она, но не отстранилась.       – Маринетт, нет. Ты не вернёшься туда.        – Но…       – К чёрту эту вечеринку, – Адриан слегка отодвинулся, чтобы взглянуть на Маринетт. – И к чёрту моего отца вместе с Лилой Росси. Мы не вернёмся туда.       – Но если твой отец снова разозлится.       – Да плевать уже, – Адриан рассмеялся. – Я завтра же соберу вещи и съеду отсюда. Пусть делает, что хочет.        – Ты серьёзно? – тихо спросила Маринетт.       – Мы поговорили перед началом вечеринки. Я сказал, что больше не хочу жить в этом доме, что я отработаю все фотосессии, на которые уже подписался, но на этом всё. Я не думаю, что в будущем мы продолжим общение.       – Мне жаль.       – Нет, это не…        – Нет, Адриан, послушай, – Маринетт коснулась его щеки. – Мне очень жаль, что твой отец так жестоко обходился с тобой, что тебе приходилось терпеть всё это на протяжении многих лет. Я не могу даже представить насколько больно и тяжело тебе, но я правда думаю, что переезд поможет тебя почувствовать себя лучше. Безусловно, первое время будет нелегко, но я всегда буду рядом, чтобы поддержать тебя. Если хочешь, ты можешь переехать к нам. Я уверена, родители не будут возражать. Я… – Маринетт вздохнула и слабо улыбнулась. – Я рада, что ты принял это решение, хотя мне очень жаль, что Габриэль испортил твой день рождения.       Адриан накрыл её руку своей и, поддаваясь неконтролирующему порыву, оставил лёгкий поцелуй на запястье, наслаждаясь тем, как яркий румянец расползается по её щекам.       – Ну, мой день рождения ещё можно спасти, если я позабочусь о самом важном для меня госте, – Адриан подмигнул, а потом рассмеялся, заметив недоумение девушки. – Это ты. Ты самый важный гость на моём празднике. Идём, – он взял её за руку и потянул к выходу. – Тебе нужно принять душ и переодеться.        – Адриан, постой, мне нужно забрать сменное платье из подсобки.        – Зачем? Я могу дать тебе одежду.        – Мне нужно вернуться в зал, чтобы сообщить родителям, что я в порядке. Как думаешь, как именно отреагируют все эти люди, если я просто ворвусь в зал в твоей пижаме? – Маринетт усмехнулась. – Это было бы слишком провокационно.        Адриан покраснел.       Да, это было бы слишком провокационно. Но…       Часть его хотела сделать это, чтобы увидеть выражение лица Габриэля.

***

      В висках стучало. Желтоватого света ночника хватало, чтобы разглядеть минутную стрелку. Где-то там, в другой части особняка, по-прежнему раздавался шум бокалов и смех гостей. Где-то там люди обговаривали предполагаемые многомилионные контракты. Где-то там играла музыка, и редкие пары кружились в центре. Где-то там было шумно, фальшиво и слишком ярко.       Где-то там, но не здесь.        Адриан ходил по комнате. Он не считал шаги, не считал минуты, потому что счёт уже не помогал.       И в висках стучало. Стучало. Стучало. Стучало.       Прошёл ровно час. Но Ледибаг так и не появилась. Она была где-то там, сидела на корточках на какой-нибудь крыше, не справляясь с собственным дыханием или вообще была… без сознания, плачущая, раненая, обессиленная, заблудившаяся, уставшая, сонная, больная.       Или мёртвая.       А Адриан был здесь. И Маринетт была здесь. Он слышал, как льётся вода в душе – единственное, что он слышал, помимо своих шагов.       Как он мог её оставить? Как он мог объяснить своё исчезновение? Она тоже нуждалась в нём, но ведь Ледибаг пропала.       Что если Бражник устроил ловушку? Что если у неё случилась паническая атака? Что если она поскользнулась и упала с крыши? Бесчисленные «что если» крутились в голове, поэтому в висках стучало.       Стучало. Стучало. Стучало.       – Адриан? – он обернулся. Маринетт стояла перед ним в чистом платье и вытирала волосы полотенцем. – Ты не мог бы мне помочь? Молния застряла.       А потом Маринетт повернулась, и Адриан сделал шаг.       И начал считать.       Первый шаг – маленький, неуверенный, но оглушающий в этой мертвенной тишине комнаты.       Второй шаг – он ступил на ковёр, и теперь его шагов не слышно.       Третий шаг – Адриан сглатывает. Света ночника достаточно, чтобы он увидел тонкую полоску её бледной кожи сквозь щели расстёгнутого платья.       Четвёртый шаг – последний. Адриан входит в её личное пространство, чувствуя запах своего шампуня и геля для душа.       Света ночника было достаточно, чтобы разглядеть попала ли ткань в застёжку. Но всё, что он видит, когда отодвигает ткань платья, – это…       Родинка. Одна крупная родинка прямо по линии позвоночника. Ещё три родинки ниже правой лопатки, и её волосы сейчас перекинуты через плечо, поэтому он может видеть каждую из них.       Его личное звёздное небо.       Боль в висках исчезает. Или, возможно, Адриан испытывает сейчас так много всего, что просто не ощущает этой боли. Ледибаг не была ранена. Она не плакала на крыше, её не пытал Бражник, и у неё не было панической атаки.       Ледибаг была прямо здесь. Она была рядом с ним всегда, даже когда он не знал об этом. Потому что каким-то невообразимым образом небеса сжалились над Адрианом и позволили ему наконец-то без всяких сожалений и сомнений раствориться в любви к одной-единственной девушке.       – Боже мой, – прошептал Адриан и упёрся лбом в плечо Маринетт. – Всё это время я думал, что схожу с ума.       – Адриан? Что случилось?        Она не понимала. Конечно же, она не понимала. Адриан рассмеялся и поднял взгляд, увидев их отражение в зеркале. Они чертовски хорошо смотрелись вместе.       – Адриан? – Маринетт нахмурилась сильнее.       – Я люблю тебя, – определённо не с этого нужно было начинать разговор, но он не мог больше сдерживаться. – Я давно хотел тебе это сказать, но я считал, что не имею на это право, но теперь, когда я знаю, что ты…       – Что? – её голос дрожит. И ему хочется обнять её, поцеловать, хочется быть тем, в объятиях кого она укрывается от бури вокруг и в своей душе. Хочется успокоить её, потому что любить – это дарить спокойствие.       Адриану не хватает слов, поэтому Адриан делает то, что получается у него лучше всего: он начинает считать, не глядя касаясь первой родинки и проводя линию ко второй.       Он считает родинки. Считает секунды. Считает, сколько времени ей потребовалось, чтобы осознать. Считает, сколько эмоций промелькнуло на её милом личике за это мгновение. Считает, сколько раз она прерывисто вздохнула, когда он прокладывает дорожку поцелуев вдоль её шеи. Считает, сколько раз его имя сорвалось с её губ, пока он лихорадочно шепчет: Это ты. Это ты. Это ты.       Это с Ледибаг он снимает платье официантки. Это Ледибаг только что принимала у него душ. Это волосы Ледибаг пахнут его шампунем, и собственник внутри него сходит с ума от этой мелочи. И это Маринетт стаскивает его рубашку. Это Маринетт Адриан прижимает к стене, всё ещё не веря в происходящее.       Он чувствует себя пьяным, хотя не сделал и глотка. Часть его боится, что всё это сон, что Маринетт исчезнет, рассеется дымкой и ускользнёт сквозь пальцы. Но Адриан подхватывает её на руки и чувствует.       – Нам нужно будет поговорить об этом, – шепчет Маринетт между поцелуями.       – Ага, – соглашается Адриан.       – Ага, – рассеянно повторяет Маринетт и тянется за очередным поцелуем.

***

      Адриан считал родинки Маринетт, пока она спала.       Было десять утра. Дождь хлестал в окно. Адриану не нужно было куда-либо идти, и впервые за очень долгое время ничто его не тревожило.       Маринетт лежала рядом. И он мог посчитать не только её родинки. Он мог посчитать, сколько раз она вставала на первую пару за эту неделю, мог посчитать книги в её комнате, мог посчитать подруг. Он мог посчитать улыбки, взгляды, слова, жесты, вздохи и прикосновения.       Но он больше не хотел этого делать. Потому что теперь, когда она была рядом, Адриан знал, что всего этого будет бесконечно много.       Хотя…       Он всё-таки сделал исключение и кое-что посчитал.       Адриан посчитал, сколько раз дёрнулся глаз невозмутимого Габриэля Агреста, который впервые за год (или два) решил заглянуть в комнату сына этим утром.       Четыре раза, если вам интересно. Четыре раза дёрнулся его глаз, и лишь потом Габриэлю хватило такта выйти из комнаты и закрыть дверь.       Но Адриана это мало волновало. В конце концов его замечательная девушка проснулась, и им предстояло обсудить кое-что очень важное.       Хотя, если судить по хитрой улыбке Маринетт, она была не против отложить это кое-что важное на час или два.