Solo aria

E solo aria La vita è aria che va Che non ritorna qui © Mikelangelo Loconte – «Aria» * * «И только воздух... Жизнь — это воздух, который проходит... Который сюда не возвращается» (Автор перевода песни — Анна Сибуль) Четверг. Вечер. Февральское послеполуденное солнце, все еще немного холодно-отстраненное, не пришедшее в себя после зимней гибернации, скользило по стенам просторной комнаты второго этажа. В это время в Париже влажно и промозгло. Ветер разносил по городу остатки зимнего холода, по дороге смешивая их с запахами весеннего цветения. Несколько волн достигли приоткрытого окна коттеджа. Недовольно морщась от холода, к которому от так и не смог привыкнуть, Микеле поднялся с дивана, подошел к окну и, пробравшись сквозь колышущуюся тюль, прикрыл створку, перед этим на секунду задержавшись под потоком влажного воздуха, ставшего почти весенним. В это время в Париже уже проклевываются первые соцветия. Почки на сливе в Парке Дэ ла Мари, недалеко от их дома, проклюнулись и заалели буквально вчера. Микеле как раз возвращался после утренней встречи с Эриком… Очередные правки, правки, правки, снова какие-то правки в сто лет назад сочиненных песнях… Микеле был раздражен и вымотан, хотя и сам не понимал, почему. Он ждал чего-то сокрушительно-разрывающего, чего-то, что вернет ему былую молодость, былую страсть и азарт, которые всё это время толкали его вперед, толкали на безумства, глупости и искусство. Но минуло 7 февраля, оставив после себя лишь ряд звонков с поздравлениями от близких друзей, вежливые выражения радости от приятелей и приятельниц и, конечно, десятки репостов в основном от китайских фанаток. Эти сторисы и рилсы, которые Микеле терпеливо просматривал и репостил. Листал и листал этот бессмысленный поток одного и того же «себя», пока, наконец, не начинал ненавидеть собственное лицо, даже покрытое тонной тоналки, не выключал телефон и не ложился спать. Как это, в сущности, глупо… Прошло столько лет, наполненных какой-то безумной гонкой за призраком, всё время ускользающим из его рук. Быть может, потому что он и сам был бестелесным. Быть может, он слишком сильно пытался быть кем-то иным, что в конце концов утратил собственную оболочку? Микеле поставил еще пару лайков на очередных артах китайской художницы. Выключил телефон и отбросил в сторону, но всего через минуту он снова расшвыривал диванные подушки в поисках только что выброшенного айфона. И снова итальянские рилсы, художники прошлых столетий, итальянское кино, изречения мыслителей, современное искусство, снова глубокомысленные изречения великих мужей этого мира, которые куда как больше него смыслили в том, как жить эту чертову жизнь… Пять новых репостов в сторис. Зачем? А, просто так! Почему бы и нет. Надо же создавать хоть какую-то активность. «Aria» еще в процессе монтажа, кто бы сомневался… А что еще ему, Микеле, постить? Не свою же скучную жизнь: скитания от студии к дивану, от дивана к няне за Стеллой, периодически разбавляемые редкими небольшими встречами со старыми друзьями, на которые его вытаскивали они сами, нередко с помощью Ноэми. Да, конечно, была музыка. Была целая стена инструментов, в которых Микеле все еще был способен потеряться. Потеряться ровно до того момента, когда его вольная мысль творца, слившаяся воедино с бесплотным духом Моцарта, который он когда-то глубоко вдохнул и сделал частью своей личности, не натыкалась на выкованное из грубо обработанного железа слова «реализация»… «Какой смысл сочинять что-то новое, если я выпускаю альбомы раз в 50 лет? С такой скоростью мне не дожить до следующего альбома», - смеялся над собой Микеле, а его итальянские друзья только хлопали его по плечу и трепали за щеки, словно глупого ребенка. Они не умели грустить. Когда-то, в далекой молодости, Микеле был таким же. Или думал, что был таким же, но, по правде сказать, лишь любил притворяться… Репосты… Как Микеле ненавидел, когда фанаты репостили старые сценические съемки рок-оперы. Эти кадры мучили его буквально физически, потому что так остро напоминали о его одиночестве. Особенно теперь. Особенно после ноября прошлого года, который буквально вырвал из него часть внутренностей и затянул их вокруг глотки, мешая не только петь, но и говорить. Он сам усмехался и давился своей наглостью и меланхоличностью. Какое, к дьяволу, одиночество? Есть любящая жена, есть прекрасная дочка, есть друзья, которые всегда готовы вместе выпить или дать по башке. Но чего-то всё-таки не хватало. Сильно не хватало. Очередной арт. Еще один арт с бурной фантазией талантливой немецкой художницы, на который Микеле залип и долго не мог оторвать взгляд. Нет, он смотрел не на свою персону в диджитал обличии. Он смотрел на лицо его коллеги и друга. Лицо человека, который всегда так близок к нему на этих картинках, но так далек – в реальной жизни. Лицо Флорана Мота. Микеле настойчиво запрещал себе, но в конце концов сдался и нажал на гиперссылку под постом художницы. В конце концов, хуже уже не будет. Попав в поток эмоционального спада, можно лишь зарываться поглубже в робкой надежде, что, оттолкнувшись от дна, удастся всплыть. Возможно, удастся, если это – поток, а не лавина... Как бы то ни было, сейчас Микеле хотелось сделать себе больнее. А страница Фло была лучшим местом для того, чтобы безостановочно причинять себе эту боль. Микеле отлично помнил каждое мгновение их последней встречи в статусе тех, кем они со скрипом, болью и бешеной силой притяжения были друг для друга. Помнил свой крик на грани истерики, помнил град падающих один за другим острых слов-камней. Все они летели в Флорана, измученного, разгневанного, и всё-таки молящего одними бездонными влажными глазами о капле нежности с его стороны. Нежности и понимания. Понимания того, что так дальше жить нельзя. Чем ответил Микеле на эту мольбу и теплоту? Змеиным ядом, который, едва коснувшись воздуха и достигнув ушей Фло, прорезал вокруг глаз мужчины несколько новых морщин. Микеле до сих пор не понимал, как он мог облечь в слова такие ужасные вещи и направить их в адрес человека, который так сильно его любил? Как он мог обесценить его творчество, его талант, выбранный им путь. Просто потому, что он отличается от его, Микеле, пути? Просто потому, что этот путь не пересекается с тропой, по которой брёл он сам? Микеле залип на одном из первых рилсов, чувствуя, как к горлу подступает комок. В этом видео - нарезки из разных проектов Фло. Особенно ему нравилась Маска. Было что-то будоражаще-новое в том, что Микеле порой не мог узнать за этой маской театра Кабуки человека, которого он знал и чувствовал кожей. Но всё-таки чаще всего узнавал и удивлялся, как Фло может быть таким разным, но всякий раз – собой. Этот красивый мужчина в белом костюме и с кошкой подмышкой, этот брутальный незнакомец с угрозой в глазах и монтировкой в руках или это розововолосое чудо, словно прилетевшее в мир людей с другой планеты. Флоран не просто жонглировал образами, он вживался в них, пропускал их сквозь себя, но не позволял забрать свою душу. Даже образ Сальери прошел через него, не оставив отпечатка роли. Кроме разве что одного. Любви к Моцарту. Палец, едва начавший листать ленту, замер, а с ним и улыбка, робко подступившая к уголкам губ, отпрянула и ретировалась. Сердце у Микеле закололо, он перечитал надпись под коротким видео о Моцарте и нарезке старых-старых кадров. Кадров с Фло до рок-оперы, и кадров с ними, с Фло, с Микеле, со съемок клипа L'assasymphonie… «В тот момент я еще не знал, что встречу тебя и что начинается наша история…», а следом за ней: «Увидимся во Франции на сцене Starmusical в 2025 году». Микеле уронил телефон. Взял снова. Перечитал. Пересмотрел рилс. Сердце колотилось как сумасшедшее, а волнение накатывало сбивающими с ног волнами. «До сих пор…», – подумал он, и вновь отбросил телефон. «Он до сих пор меня… Несмотря на то, что я ему наговорил… Несмотря на то, сколько боли я ему причинил… Он всё еще… Как… Как я вообще мог сказать ему хоть слово из той тирады, как? Фло…» Микеле шел почти наощупь. Знакомые стены Фоли Бержере, знакомые двери, даже буквы на них – привычные, классические для Стармюзикла, с той лишь разницей, что больше нет двери с фамилией «Локонте». Он отбросил эти мысли в сторону. Имена, звуки, смеющиеся лица вокруг, кто-то хватает его за плечо, разворачивает, пожимает руку, обнимает, кричит в ухо, силясь заглушить шум закулисья после успешного шоу. Микеле не слышал ничего и не понимал, кто вокруг него, кто все эти люди, с которыми он всего лишь несколько месяцев назад пил пиво в баре после такого же успешного концерта. Наконец, настойчивые руки отпустили сомнамбулического странного человека, бредущего – хотя, скорее несущегося, – по коридору с гримерками. Микеле так и не узнал, что это был за человек. Нужную дверь он смог бы найти и с закрытыми глазами. С ней было связано слишком много того, о чем Микеле сейчас было нестерпимо больно думать. Не только ему, он был в этом уверен. Тогда почему всё та же гримерка, та же дверь, то же зеркало, в которое смотрелся, медленно стирая с себя легкий грим, темноволосый мужчина? Это тоже было не важно. Хотя… Может, это как раз и было важно? От звука резко распахнувшейся двери Флоран вздрогнул и обернулся. Он выглядел устало и раздражённо, а при виде Микеле, всклокоченного, запыхавшегося, смотрящего на него безумным взглядом, вопросительно поднял брови, поднимаясь со стула. Локонте успел заметить, как Флоран скользнул по нему взглядом, мгновенно просканировав неровный макияж, отсутствие платков на запястьях и всего лишь два слоя одежды – рубашку и куртку, что вечно мерзнувшему Микеле было совсем не свойственно, не говоря уже о его страстном стремлении косить под рок-звезду и играться с многослойностью. После того, как секундный осмотр завершился, Флоран заметно изменился в лице. Исчезло то раздражение и усталость, которыми он награждал своего коллегу при редких встречах последние пару лет, а вместо них появилось то самое выражение, тот взгляд, которым столько раз эти темные глаза смотрели на Микеле. На сцене, в гримерке, в номере или квартире, этот взгляд, полный теплоты и сочувствия, остался неизменным. Микеле не знал, когда и где наступит та грань между малой толикой рациональности, что искрилась в его голове, и потоком ужаса, сносящем всё на своем пути. Оказалось, что грань эта равняется всего лишь одному слову, всего трем буквам, которые он смог произнести. – Фло… Шепот едва сорвался с губ Микеле, забрасывая его на самое дно бездны. Одним стремительным движением Микеле бросился к Флорану, схватил за плечи и уткнулся лицом в его любимую черную футболку. Слезы сами собой катились по щекам, остановить их не было ни единого шанса. Где-то на периферии сознания прозвучал вопрос, заданный дрожащим голосом: «Что случилось, Мик? Что-то с Ноэми? Со Стеллой?». Какое-то полуосознанное побуждение заставило Микеле мотнуть головой, чтобы не заставлять Флорана волноваться еще сильнее. Шокированный Фло, застывший от неожиданности и неуверенности в каждом своем движении, осторожно обнял друга в ответ, прижимая к себе чуть ближе. Микеле с готовностью обвил его руками, как раньше, как в прежние времена, когда ещё не всё было сломано и безвозвратно потеряно. Сердце под черной футболкой, намокшей от потока его слёз, тяжело и часто билось. Это доброе сердце, которые было всегда открыто для него, Микеле. Сердце, которое он так часто и так безрассудно-жестоко увечил, всё ещё билось при виде его слёз. На месте Фло он бы давно оттолкнул такую неблагодарную сволочь, как он, да к тому же врезал бы хуком справа прямо в челюсть. Но только не Фло, нет, он никогда так не поступит. И дело было не только в вежливости. – Прости меня, мой хороший, добрый Фло… – выдавил из себя Микеле сквозь слезы, не отрывая лица от груди Флорана, тяжело дыша от боли и ужаса, от осознания собственной глупости и от бессилия. Словно это тяжелое февральское небо свалилось на него всем своим весом и похоронило под собой. А каково же было Фло? Каково было ему все эти годы, человеку, чьи чистые чувства были так безжалостно растоптаны амбициозным высокомерным мудаком? Сколько тонн придирок, раздражения, любовных похождений, предательств, оскорблений, открытых нападок и скрытой лжи терпел он, этот святой человек с темными, как ночь, глазами? От этой мысли сердце у Микеле защемило так нестерпимо сильно, что ноги сами собой подкосились. Флоран едва успел поймать его, уверенным, но мягким движением возвращая другу опору и равновесие. Слегка отстранившись, он коснулся светлой, перепачканной тенями, щеки, заставляя посмотреть ему в глаза, и задал новый вопрос: – Что с тобой, Микеле? Ему до дрожи, до безмолвного крика внутри головы хотелось отвернуться, спрятать, зарыться лицом в футболку Фло, зарыться в его теплую любящую душу и не отвечать на этот вопрос, не смотреть в эти глаза, полные тревоги и боли. Боли не за себя. Боли за него… – Я был так жесток с тобой, Фло. Если только ты сможешь, прости меня за всё. Я был не прав… Если только ты можешь, пожалуйста, забудь всё, что я тебе тогда наговорил. Ты уникальный, талантливый, невероятный человек, и ты всегда остаешься собой, что бы ты ни делал и что бы кто о тебе ни говорил. Ты не побоялся шагнуть в сторону неизвестности, ты выбрал новую жизнь, и всё же не сжёг мосты к старой. Ты всё такой же бесконечно теплый, каким и был всегда. А я… Я идиотина, ничтожество, я никогда этого не ценил так, как должен был. Ранил тебя раз за разом, пока не оттолкнул навсегда. И потерял… навсегда. Микеле сморгнул набежавшие слезы и отстранился: – Прости пожалуйста за эту истерику. Знаешь, сегодня был плохой день. Один из тех дней, когда ты понимаешь, что жизнь прошла, а результатов, достижений – кот наплакал. Зато сколько было апломба, сколько самомнения! Ха! Микеле с горечью усмехнулся и продолжил: – Знаешь, я просто сегодня листал инстаграм. Ничего нового, всё та же пустая трата времени. И каким-то шальным ветром меня занесло на твою страницу. Я полистал немного, и понял, что… Ты ждал встречи со мной, даже после всего того, что я тебе наговорил, как сильно ранил… Спустя всего несколько месяцев ты пишешь это, а я… Нет… Но теперь всё это не важно. Я очень рад, что твой концерт сегодня прошёл хорошо. Прости, что мы с тобой не увиделись на сцене… – Микеле! – Флоран смотрел на него испуганно, сломлено и… именно так, тем самым взглядом Сальери во время своей смертельной симфонии, взглядом, который всегда говорил слишком много. Один этот взгляд дал ему понять, что Фло понял каждое его слово, и насколько сильно каждое из них его потрясло. Микеле смотрел затравленным, молящим, уставшим от собственных слёз ребенком в надежде, что Флоран сделает хоть что-то, чтобы разорвать эту густеющую тишину. И он сделал. Прямо как в прежние времена, когда Микеле срывался, когда не мог контролировать поток своих эмоций, что выплескивались из него через край после особенно эмоциональных моментов на сцене, вроде «Je dors sur les roses» или «Vivre à en crever», Флоран привлёк его к себе и обнял, мягко и тепло, целуя в макушку. В этих объятиях не было ничего от той прежней страсти, огня, в котором они оба когда-то сгорели дотла. В них не было и снисхождения или принужденности, как если бы Фло обнял расклеивающегося друга. Зато в них было много любви. Спокойной, грустной любви, которая светилась в глазах Флорана с того самого момента, когда он осознал, что им больше не по пути. – Не извиняйся. Разве ты не понимаешь, что я не могу на тебя злиться… Но спасибо тебе за это. Спасибо… Обнимая его в ответ, Микеле жадно и болезненно вслушивался в бешеный стук сердца этого невероятного человека. Сердца, которое уже давно ему не принадлежит. La Barista, она же сильная и смелая Захо, женщина, которая украла это живое, сочащееся кровью, сердце, долго лечила его, накладывая жгуты и повязки, пока рваные раны, наконец, не затянулись. Это живое, доброе сердце, не найдя ответа в нём, Микеле, открылось любовью к Захо и двум славным сынишкам. Потому что такие сердца, как у Фло, кажется, просто не могут не любить и не жертвовать всего себя для других. А он, Микеле… Его сердце так и осталось лежать там, проколотое ножом, посиневшее и остывшее ещё до того, как острие прошло сквозь его стенки. И вовсе не La Barista прекратила агонию этого остывшего сердца. Он сам, своей глупостью, черствостью, зацикленностью на собственной персоне, давно убил в себе то, что Флоран, несмотря на обрушившуюся на него незаслуженную жестокость, сумел сохранить. Никто не виноват. Никто, кроме него самого… Он отказался от такси. Отказался от настойчивых попыток Фло проводить его до дома. Микеле знал: его ждут друзья, ждут коллеги, ждет автобус, в конце концов, чтобы увезти на следующую точку этих трехдневных гастролей. Совсем как когда-то, более десяти лет назад… Но теперь всё совсем иначе. Микеле брел по парижским улицам, кутаясь в куртку и не разбирая дороги. Много лет прожив в Париже, он научился двигаться по нему на автопилоте, не смотря на таблички с названиями проспектов и номерами домов. Однако теперь он жил не в самом Париже, а в Шуази-ле-Руа. Мысль о поезде или такси была невыносима, а потому Микеле просто шёл, даже не пытаясь прикинуть, сколько ему предстоит пройти, пока он доберётся до дома, или не доберётся вообще, свалившись по дороге в какую-нибудь канаву. Впрочем, всё это уже было не важно. Ни боли, пожаром выжигающей внутренности, ни страха, ни отчаяния больше не осталось. Была лишь чернеющая пустота, родственная беззвездному небу над его головой. Чернота этой бездны протягивала руки, цеплялась за него, тянула к себе. Он не сопротивлялся. В темноте и пустоте было так спокойно. Он не хотел доходить до дома, в котором это бархатное безмолвие разорвется рассерженной из-за его долгого ночного отсутствия Ноэми. Она не поймёт, никто не поймёт, кроме одного человека. Одного человека, который навсегда остался в прошлом. Человека, который его, несмотря ни на что, простил. Микеле открыл дверь, несколько секунд собираясь с мыслями, чтобы перешагнуть через порог. Было что-то мистическое в этом переходе от внешней темной пустоты к ярко освещенной прихожей их дома. Наконец, осторожно, стараясь не шуметь, Микеле прикрыл дверь, стащил с себя куртку и только после этого заметил, что за ним кто-то наблюдает. Пара маленьких глаз, зорких, внимательных, чутких глаз. Из комнаты выглядывала босоногая Стелла. Робко потирая кулачком заспанные глаза, она внимательно наблюдала за движениями отца. Столько доверия и понимания в этом взгляде ребёнка, не тронутом жестокостью мира и раздирающими сомнениями собственной души. Столько чистоты и открытости перед лицом будущего, которое может быть каким угодно. Микеле приземлился, почти упав, перед ней на колени и осторожно обнял бесценное создание, которое незаслуженно даровали ему небеса. Две слезы скатились по щекам, не оставляя следов на ненакрашенном лице. «Какой же я дурак… Потерял одно бесценное сокровище и теперь день за днём забываю о другом…» – Папочка, что с тобой? – Ничего, ma chère, ничего, - прошептал Микеле, не выпуская из рук это маленькое, хрупкое создание. – Прости меня, ma fille… – За что? Микеле покачал головой, улыбаясь своей светящейся, грустной улыбкой, расходящейся тонкими морщинками по лицу. Ему больше не хотелось говорить. Слова закончились. Хотелось просто уснуть и проснуться завтра с новой целью в жизни – излучать то тепло, что за все эти годы беспечно поглощал, отдавая лишь крохи взамен. Отдавать ту доброту, что всегда дарил ему Фло, всем тем близким людям, которые его окружали. Фанатам, которые его боготворили. Друзьям, которые его веселили. Ноэми, которая его поддерживала. Но главное – Стелле, его смыслу жизни. И может быть когда-нибудь и он сможет простить сам себя.