О скрытом, но насущном

Тарталья невыносим.

И в этом Скарамучча убеждён ещё с первого дня их встречи, которая состоялась не вчера, не неделю назад. Много-много лет тому назад, когда рыжеволосый парень парнем-то не считался, а беглым мальчишкой, ловко владеющим оружием и неугасаемым пламенем битв в глазах. Однако, в те моменты при нём ещё сохранялась капля уважения и почитания, раз в случае оплошности он чуть ли не в ноги кланялся Шестому. — Извините, я испачкал Вас... – жалостно шепчет Аякс, виновато опустив голову, и поглядывая на вуаль шляпы, на которой виднелись капли крови, попавшие на Предвестника в пылу сражения младшего. Ей-Богу Скара недовольно цокнет, и мальчишка примется слёзно оттирать её снегом. Это забавляло. Естественно, подобная покорность нравилась Сказителю, да настолько, что этот простак поднялся до звания Одиннадцатого Предвестника Фатуи. Рекомендации помогли. Да только вот Тарталья человек, а таким свойственно взрослеть и меняться. Былая покорность сходила на «нет», а на её место пришли подколы и веселье, которое так раздражало синеволосого. Вечно довольная морда Одиннадцатого преследовала его всюду, не боясь уйти от него избитым до невыносимости. Увы, убить нельзя. Уже нельзя. Одна из главных ошибок засчитана на счёт всех проёбов Скары, и с этим приходится смириться. — Люди просто отвратительны, – гневно цедит Скарамучча, поглядывая на новобранцев, которые знатно выводили из себя. — Но я ведь тоже человек! – усмехается Тарталья, стоя рядом как «моральная поддержка». А может скажите ему? Хотя нет, это бесполезно. Щелчок пальцев, и толпу пронзает молниями. Аякс дёргается. — А ты и не исключение. Следующим вопиющим пунктом стал период взросления Чайльда. Одно дело когда меняется характер, а другое, когда ты – то самое лицо, с которым он проводит бо́льшую часть своего времени и считает чуть ли не единственным другом, а в штанах начинает играть пубертат. Долгое время всё было спокойно, но настоящий шторм начался после шестнадцати лет, когда шуточные колкости начали перелезать через личные границы. А что? Скара, в силу своей физиологии, навеки запечатан в этом подростковом теле, и даже несмотря на свой возраст – он ничуть не изменился. Единственное, по чему можно отличить его от подростка – не слишком хрупкое телосложение, но и отнюдь не накаченное. Что-то среднее, возможно даже ниже среднего, но все же. Смотря на шестнадцатилетнего обалдуя, который уже походит на шкаф, можно было бы начать комплексовать. Слава Архонтам Сказитель не идиот. Но именно из-за этого фактора Тарталья считал идеальной идеей липнуть к синеволосому, даже если это было шуткой. — Ты такой красивый, Скарамушечка, – то ли смеётся, то ли мурлычет Аякс, сидя рядом с Шестым полубоком, и подпирая рукой щёку. Тот кривится от такого обращения, и злобно глядит в синий взгляд. Тем временем рука тянется к чужой коленке, и хмуриться приходится уже и от этого. — Я убью тебя, – глаза немного искрятся, и это буквально. Рука останавливается и покидает желанное место. Простое ребячество со стороны рыжеволосого юноши, который не касался какой-либо женщины, что уж говорить о парне. Да и в принципе, если посудить, Аякс ни на кого и не смотрел, кроме Скары. Он не интересовался кем-то так сильно, как им, не стремился побыть рядом и потравить глупые шутейки, в отместку которых получал по башке. Чайльда слишком много, он буквально везде. И Скарамуш со временем стал очень зависим от этого внимания. А возможно и не только от него, но и... Вот этого. Годы шли, совершеннолетие Одиннадцатого прошло, но извращенский пыл не упал. Наоборот, принял куда более уверенный оборот, и неловкие касания превратились в попытки зажать Сказителя везде и всюду, дабы вывести его на нужную ноту. Однако, он та еще нелёгкая симфония. — Отчитывать меня перед моими новобранцами было совсем не лучшей идеей, ты так не считаешь? – рука медленно скользит под тёмное кимоно и оглаживает рёбра через тонкую ткань боди. Скарамучча льнёт к стене, прижатый массивным телом рыжеволосого. Дыхание горячо обжигало ухо, и вот-вот губы примкнут к участку шеи. Да только вот... ...Шестой ловко выкручивается из хватки, пронеся по телу парня не особо сильный электрический разряд, и гневно удаляется в неизвестном направлении, но главное что подальше отсюда. Тарталья знает, что Скара не причинит ему сильного вреда. Второй, собственно, тоже это знал, и знание первого раздражало. А также раздражала собственная поддатливость в некоторве моменты, когда рыжий заходил слишком далеко, и он не сразу осознавал всю реальность событий. Убегая подальше от произошедшего, тяжёлое дыхание и тяжесть внизу живота ещё долго не выпускали Шестого из мыслей и фантазий. Но воплощать их в реальность – абсурд, ни за что и никогда в жизни. Чтоб он, величественный и прекрасный Предвестник, отдавался в руки ему, рыжему распиздяю... Да ни за что. Какой бы долгой песня ни была, пластинка рано или поздно закончит свою мелодию. Таким же образом закончились и убеждения Шестого, когда некоторых предвестников отправляют на миссию в Инадзуму, и ночью, сидя в своей комнате штаба фатуи, к нему приходит Тарталья, и его либидо снова даёт свой напор. Тогда-то Скара для себя и отметил, как же хорошо он чувствует себя на чужих бёдрах, и как размер Аякса приятно заполняет всё его тело. И вроде бы Инадзума – такой ужасный и ненавистный регион для Сказителя, но какие приятные воспоминания остались той ночью там. — Скара... Скара...! – раз за разом повторяет Аякс на одном дыхании, вскидывая голову и жмуря глаза от горячего узла ощущний в животе. Носитель этого имени же во всю млеет, ритмично двигаясь на половом органе и разъезжаясь руками по подтянутой груди, проходится пальцами по всем рубцам, шрамам, задевая соски. Глаза хаотично прикрываются, а с губ слетают протяжные стоны. Кажется, они оба сошли с ума. С этого момента их взаимоотношения приняли крайне... Необычный характер. Пере-дружба или недо-отношения. Скептическое отношение друг к другу и жаркие ночи, после которых следовал крепкий сон в объятиях. Порой жара настигала их не только по ночам, но даже средь белого дня, или даже по утрам. Со временем, конечно, всё встало по своим местам, и их взаимоотношения переросли в просто, отношения. К эротике прибавилась забота и нежность; хотя, если так взять, она была и до всего этого, просто замечать Скара стал это только сейчас. Сам тоже не отставал – стал проявлять себя с куда более нежной стороны, что стало удивительным открытием не только для Аякса, но и для него самого. Хорошего понемножку, но есть же. И на самом деле, всё это ведёт лишь к одному – как бы их отношения ни были разнообразны, одно оставалось неизменным. Скарамучча никогда не уступал рыжему в той или иной ситуации, и в частности в постели. Всё всегда делалось под контролем и одобрением синеволосого, и всё ради его собственного удовольствия, а Тарталья догонит, его проблемы. Естественно, о его доминантности и речи не шло, непозволительно. И как бы Скарамучча ни убеждал себя в том, что Тарталья в любом виде ещё тот глуповатый придурок, которого невозможно воспринимать всерьёз, и его всегда надо держать под контролем, всегда было одно исключение...

***

Они приехали в Фонтейн ещё неделю назад по одному очень важному заданию, цель которого заключалась в том, чтобы пробраться на один из банкетов богатой семьи аристократов и выяснить крайне важную информацию для последующих действий. Увы, Сказитель не был полностью просвещён в данном деле, ведь отсутствовал на заседаниях, по причине того что это попросту не его заботы. На эту встречу должны были отправить Панталоне и Чайльда, и отдельно послать Арлекино. Скарамучча и Дотторе же прибыли в Фонтейн в немного иных исследовательских целях. И если быть честным, присутствие Тартальи радовало. Не с Дотторе ж Скаре лясы точить. Уже завтра наступит день X, и в их интересах будет провести операцию как можно ювелирнее. Хотя Шестому, честно говоря, до лампочки. Утром он не успевает пересечься с Тартальей, и его уводит Дотторе к стороне Исследовательского института, где они проводили некоторые наблюдения за местными изменениями гравитации. Скарамуш мало что понимал в научных суждениях Второго, и просто осматривал окружение, ведь в Фонтейне он бывал всего пару раз, и то, по куда более нужным вещам, а не для «массовки». Местный ландшафт был красив, а воздух чрезмерно влажен, что и норма для гидро региона. Однако это было неприятно. Ещё более неприятно было бродить по руинам и натыкаться на врагов. Драться приходилось чрезмерно аккуратно, ведь не дай Бог ты сделаешь неправильную атаку – электро элемент пройдётся по всему мокрому вокруге, и сладко точно не будет, а полагаться на Дотторе в битве равняется тому, чтоб не уважать себя. Лабораторный червь на то и червь. Тем не менее, время постепенно близилось к вечеру, и экспедиция тоже. Время говорило о том, что встреча остальных должна была подойти к концу, поэтому они предприняли решение возвращаться. Долго времени это не заняло, и вернувшись, во взгляд врезалась Четвертая, разодетая в вечерний наряд. Чуть облегающее платье со скосом в левую сторону, утягивающий корсет, открытый вырез в центре груди и пышные красные рукава... Виднеется некий привычный стиль этой важной дамы, так что удивительного мало. Женщина сразу же отзывает Дотторе для сообщения собранной информации, и они удаляются. Скара же пожимает плечами, и поднимается на второй этаж, отправляясь к своей комнате. Компания Доктора была не самой приятной вообще всегда, и удивительно, что сегодня его не принялись потрошить, мол «гравитация здесь творит такие вещи... А ну-ка, дай-ка гляну твоё ядро, вдруг там какие-то изменения!» Он заходит в свою комнату и лениво падает на небольшой диван, глядя в окно на оживлённый город. Перебирая в голове всю кучу мыслей, он даже не замечает как дверь сзади снова медленно открывается и пропускает в комнату ещё одного человека. Скарамучча едва заметно дёргается, улавливая взглядом привычный силуэт. Ну, или почти... — Как же там было душно! – ведёт рукой Аякс, подходя к окну. Лицо его было крайне уставшим, по крайней мере в свете заката так ему показалось. — Зачем вообще меня туда поставили, если все дела решал Делец со Слугой, разве по мне видно что я какой-то серьёзный дядя!? Эмоционально разводит руки в стороны, показывая самого себя. Однако это было крайне излишним, ведь Шестой и без того внимательно, словно под гипнозом, рассматривал образ рыжего: бледно-красная рубашка, поверх которой аккуратно завязан деловой галстук прикрывает пиджак с погонами в виде ремешков. Бордовая лента, чем-то напоминающая его привычный шарф, была надета через плечо и держала на себе разные цепи и железные побрякушки, а около ремня с большой бляшкой висел глаз бога. Единственное, что не отличало его от привычного Скаре Аякса – растрёпанные рыжие волосы и красная маска, которая стала его неотъемлемым элементом каждого лука. Шестой громче обычного сглатывает и хлопает глазами под шляпой. Дело плохо. — Ну... – тормозит и приводит мысли в порядок. Смотрит на него с лукавой улыбкой, — лишь на чуть менее глупого придурка. Однако с людьми ты общий язык находишь быстро, грех не повязать за собой на такую встречу, – Скарамуш встаёт и подходит ближе, но меняет настрой и садится на кровать рядом, перекидывая ногу на ногу. Но Тарталья также изменяет свой курс, и направляется к опустевшему дивану, падает на него, и закидывает руки за спинку. Скара дуреет. — Да ладно, я ни слова не понимал из того, что они там городят, — нога скатывается по полу от другой, немного разводя их. — То ли дело с Путешественником лясы точить, — хмыкает синеволосый и утыкается локтём к колено, а щекой в руку, и неотрывно смотрит на синеглазого. Вид его был крайне необычен. Такой деловой, строгий, и даже немного грубый. В отличии от Скары, у Одиннадцатого было крайне массивное тело, в силу множества тренировок и битв, и, признаться честно, он не раз восхищался таким телосложением, из разу в раз водя руками по каждому кубику пресса, твердым мышцам, и всему что попадётся под руку. А в сочетании с таким аутфитом это было что-то с чем-то. Будто бы перед ним сидит не его придурковатый парень-романтик, а солидный дядя, который прямо сейчас разложит его на этом самом диване и оттрахает так, что искры в глазах будут мешаться со слезами. Ох... О чём это он. — В точку, — легко ударяет ладонью спинку дивана, — вот он-то меня понимает! — Любишь ходить избитым? – Скара ухмыляется ещё сильнее, а за ней прожигает агрессией. Он терпеть не мог этого путешественника и то, как Чайльд его восхваляет. Будь бы возможным – он бы самолично задушил его. Однако на первой и последней из встрече он, увы, не догадался сделать это. — Могу организовать. — От его рук было бы куда приятнее, – ходит по очень тонкому льду, и прекрасно знает это. — А потом я бы ему отомстил, и заставил бы стоять передо мной на коленях и молить о пощаде. — Вот как, — Сказитель встаёт с места и направляется к сидящему парню. Тот, замечая его, слегка хмыкает, ожидая пощёчины или чего-то подобного. Однако... Синеволосый ведёт кончиками пальцев по видному участку шеи, спускаясь к пуговицам, а сам наклоняется к уху и горячо дышит. — Может потренируешься в этом деле? Тарталья не отвечает, и лишь тяжело дышит, пытаясь стиснуть конечности в более скромное положение, но старший ему не позволяет – утыкается руками в грудь, заставляя расслабиться. Возвращаясь к воротнику, Шестой легко тянет за него, и целует куда-то в подбородок, ведя ниже, к кадыку, а пальцами расстегивает пуговицы и ослабляет галстук. Когда в туманный взгляд падают острые ключицы, он прикусывает губу в довольной улыбке, и оставляет на правой легкий укус с росписью мокрых поцелуев. Прекрасно чувствует, как чужая рука легла на талию и постепенно скользит ниже, под ткань хакаму, нащупывая ягодицы. Скарамучча отстраняется, и хищным взглядом глядит на рыжего. Такого горячего, покрасневшего, с небрежным видом. Мысли идут ходуном, причём самые грязные и развратные, какие никогда его не посещали. Как бы Аякс срывал эту цепь с пиджака и связывал ему ею руки до синих следов на бледных запястьях, или как он вцеплялся бы в эту красную рубашку, пока его грубо втрахивали в кровать... Очень, очень много всего. И это создавало желание упасть на колени и просто выть. Но он слишком далёк от такого унижения. Пока что. На колени он всё же спускается, надавливая руками на бёдра парня, дабы тот раздвинул их шире. Носом он ведёт вдоль шва темных брюк, доходя до области паха, где выпирал приличный бугорок. Шестой легко целует его, чуть ведя сухими губами то вверх, то вниз. Тарталья скидывает тяжёлый вздох, по инерции спускает руку к синим волосам, легко поглаживая их, однако это напряжение руки читается ясно и чётко. Он чувствует, как тот желает грубо схватить его за волосы и сделать нечто горячее, однако не рискует. В любой другой ситуации Сказитель бы подумал, что правильно делает, однако сейчас скорее подходила фраза «кто не рискует, тот не пьёт шампанское» Скарамучча спускает с себя кимоно и прочие побрякушки, оставаясь лишь в боди и шортах, после чего где-то сверху слышится глухое «прошу, продолжай». Старший самодовольно улыбается. Руки тянутся к бляшке ремня, медленно расстегивая его и думая о том, как же было бы горячо, если бы его отхлыстали им, или что-то ещё грязнее. Эти мысли заставляют его закусить губу в ожидании, и пьяно взглянуть выше, пересекаясь взглядом с чужим, таким выжидающим, томным. Тарталья подпирает голову рукой, а вторая всё также располагается на его волосах, легонько перебирая пряди. — Неужели тебе так не терпится взять его в рот? — лёгко улыбается Аякс, и эту речь несёт словно ножом по маслу, а точнее, по рассудку Шестого. Его легко встряхивает, а после он довольно шепчет: — Ещё как. Сняв ремень и откинув его на край дивана, он ловко справляется с ширинкой и трусами, вынимая член и обхватывая его рукой. Он у Аякса был превосходный: крайне большой, в меру толстый, с наизусть выученными венами, с небольшим наклоном влево. На кончике головки виднелось нехилое обилие жидкости, которую Шестой сначала сцеловывает, а после слизывает, обводя уретру языком по кругу. Рука скользит вверх-вниз, а слух улавливает довольное мычание. Ладонь, что до сих пор перебирала волосы, начала легко сжиматься, что опьяняло разум, кардинально. Колени произвольно разъезжаются по поверхности пола, а в собственных шортах становится крайне тесно. Сказитель скользит губами по красной головке и медленно пропускает её в рот, уделяя максимум внимания языком, а после снова отстраняется, и так по новой. Тарталья нетерпеливо ёрзает, и Скаре это только в радость. Ещё немного – и он начинает заглатывать глубже, поджимать щёки, ловить шершавым языком пухлые вены, однако отстраниться ему уже не дают – настойчиво давят и заставляют взять глубже, что он, собственно, покорно исполняет. Удивительно, не правда ли? Неприличные звуки заполоняют комнату, а половой орган пропускается в горло чуть больше половины, жадно давя на все стенки, и слава Богу у синеволосого сбавлен рвотный рефлекс в силу своей физиологии, иначе бы ему пришлось несладко. Свободной рукой он скользит чуть ниже члена, массируя мягкую и чувствительную кожу, что заставляет Тарталью сбросить неприглушенный стон и вцепиться в локоны волос ещё сильнее. — Как же ты прекрасен, – в нетрезвом бреде простанывает рыжеволосый, глядя сверху-вниз на работающего парня. Лучи уходящего в закат солнца отражались на идеальных чертах лица, а волосы были крайне взъерошенны. К краям глаз подступали невидимые слёзы, а взгляд плыл точно также, как и у него самого. Тон его звучит мелодично, успокаивающе, похвально в конце концов. Из-за этого по телу проносится приятная дрожь, и Скара наслажденно мычит, пронося по члену дополнительную вибрацию. Аякс довольно улыбается. Скаре хорошо. Кто бы мог подумать, что сидя в чьих-то ногах и удовлетворяя чужой член, он будет получать такое удовольствие, какое получает сейчас. Сколько раз они спали вместе, и каждый был похож на другой – приятно делается только Шестому. Если он берёт член в рот, то целенаправленно ради мучения Одиннадцатого, и то, не доводится до конца. Ни в коем случае не допускается унижать своё эго, а вот Чайльда – пожалуйста, он и сам не против. По крайней мере, так Скарамучча считал. Но сейчас положение иное: он жалобно глядит из-под подрагивающих ресниц на расслабленного парня, а в голову так и вдалбливаются различные сцены после этого минета. Это заводило не на шутку. Хотелось отдаться в грубые, но такие нежные руки ещё больше. Чтобы его брали посильнее, но даже так он будет чувствовать тепло и ласку Аякса. Сказитель привык к этому. И, судя по всему, стал очень зависимым. Теперь в него вдалбливаются не только похотливые мысли, но и член. Губы плавно скользят по горячей плоти на рванном, но страстном темпе, и уже от этого кружило голову. В какой-то момент старший почувствовал, что этот самый темп налаживает уже совсем не он, а чужая рука, и покорно поддался, лишь орудуя всем ртом, словно пробует самую сладкую конфету. Ритмичность приходит в норму, и толчки в рот становятся крайне частыми и глубокими. Теперь он принимал член почти до основания, но всё же, не полностью. Головой качает из стороны в сторону, что служит дополнительной стимуляцией, эффективнее работает языком, а рот наполняется еще большим обилием слюны, которая стекала по подбородку из-за своего количества. Слёзы открыто лились тонкими струнами из глаз, которые, в свою очередь, непроизвольно закатывались от слишком резких толчков. Изо рта также начали вырываться несдержанные стоны, а рука судорожно спустилась ниже, к собственной проблеме в шортах, пытаясь пробраться под ткань. Однако его грубо сжимают за волосы и притягивают к основанию, заставляя уткнуться носом в ширинку, а между ног просовывают собственную, давя носком ботинка по выпуклости из шорт. Скарамучча сходит с ума. Он кончает. — Никогда не видел тебя в таком жалком положении, – смеётся рыжеволосый, однако если бы в обычное время это выводило из себя, то сейчас это заставляло чуть ли не скулить. Что он, к сожалению, неосознанно делает, пока глубоко в горле красуется подрагивающий член, а низ собственных шорт окрашивается мокрым пятном. Голос Аякса опьяняет, хочется слышать его абсолютно везде, постоянно. Мир вокруг плывет, а горло болезненно-приятно ноет от жары органа. Тарталья срывается на хаотичный темп, трахая чужой рот, который за все года успел выкинуть столько колкостей и оскорблений, столько негативных и обидных вещей... Хотелось выбить всю эту дурь из него. В один миг, оттягивая Скару и вынимая член изо рта, Тарталья с громкой чередой стонов и дрожи кончает прямо на чужое лицо, не заботясь о последствиях. Самого Шестого же до сих пор трясло от обильного оргазма без единого прикосновения к себе, а здесь это увеличивается в несколько раз, стоит лишь почувствовать в горле несвойственную пустоту, а горячим и тягучим каплям брызнуть на лицо, заставляя зажмурить глаз. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Последующие минуты они оба тяжело дышат, отходя от произошедшего. Правда, Скара делает это весьма своеобразно, посасывая уставший член, а точнее его головку, слизывая остатки семени. Вскоре Аякс тянет его выше, к себе, и Скарамучча послушно приползает и усаживается тому на колени. Разнеженный и уставший, он хочет утянуть того в поцелуй, наплевав о том что происходило минутами назад, а Шестой тормозит его сам, проводя пальцем по пухлой губе и тяжело дыша на неё. Рукой он медленно нащупывает чужую, и пальцами заключает её в свою, крепко удерживая некоторое время. Затем стаскивает с неё перчатку, и прислоняет к своему лицу, заставляя собрать пальцами остатки прошедшего оргазма. Тарталья смотрит удовлетворённо, но по прежнему непонимающе, пока губы не касаются пальцев, и не начинают слизывать семя, довольно поглядывая в синие глаза. Чрезмерно пошло ведёт языком меж пальцев, пропускает их глубже, ведь по сравнению с членом они не ощущались от слова совсем, и не причиняли никакого дискомфорта. Чайльд скользит свободной рукой по тонкой шее, а после мнётся к ней, оставляя роспись мокрых и нежных поцелуев. После утыкается носом в плечо и довольно сопит. — Умеешь же ты удивлять, Скарамушечка, — хмыкает он, притягивая по прежнему горячего парня к себе. — Это был урок. Теперь можешь отправляться к Путешественнику. Одиннадцатый недовольно цокает с очередного ревностного подкола, а Сказитель же довольно спрыгивает с парня и отправляется в сторону ванны, не проронив ни взгляда обратно.