Твое имя

Ситлали выводит на чужой руке узоры — созвездия Тайвата; ладонь Люмин — теплая-теплая, мозолистая, с мелкими ранками и ссадинами от постоянных сражений. Ситлали нравятся ее руки — в несовершенстве плоти она видит красоту, пока Люмин в абсолютно взаимном понимании лицезреет несовершенства ее души. — Я знаю, что небо Тайвата — ложное, — будто бы по секрету говорит ей Люмин, но улыбается с глубокой печалью, которую до этого не показывала никому. — Впрочем, мне кажется, ты это и так знаешь — когда рухнула завеса иллюзорного мира, выстроенного небесным порядком. Ситлали кивает — да, она знает; знает настолько же, насколько хорошо, знание отравляет разум, и ей постоянно кажется, что этому миру не нужны ни шаманы, ни священное Царство Ночи. Натлан будто бы живет отдельно от всего мира, он — остров со своими, иными законами: флогистон протекает по земле кровью, наполняет магией каждый уголок, драконы здесь — остатки былого величия когда-то сильнейшей нации; Натлан весь — будто бы несуществующий; несуществующей кажется и Люмин. Ситлали проводит по чужой ладони своими пальцами. Очерчивает шрам и новые царапины. Руки Люмин — грубые-грубые, но сама она будто бы сахарная душой, и Ситлали чувствует колебания ее сознания также, как чувствует волю Вайоб. Бытует мнение, что шаманы могут проникать в чужую голову — подкручивать шестеренки человеческого разума, раскрашивать душу в свой цвет и отрывать от нее кусочки, как от домашнего пирога. Все это Ситлали и правда умеет — только ей почему-то не хочется, чтобы об этом знала Люмин. Ситлали отчего-то не хочется, чтобы она видела в ней всякое несовершенство, ее репутация страшной и жестокой старухи родного племени играет против нее — может быть, Ситлали бы хотела, чтобы Люмин ничего о ней не знала; но Путешественница собирает знания со всех уголков Тайвата, а это значит, что если ей не расскажут соплеменники — значит, она узнает по-другому. Слухи — иллюзия, слухи — броня, в которую по обыкновению прячется Ситлали; когда она находится рядом с Люмин, то вдруг осознает — с ней прятаться не хочется. Ни в броню, ни в вымышленный мир романов, ни в иной эскапизм по типу продолжительного сна после пары бутылок вина; Ситлали чувствует, что рядом с Люмин реальность не давит на нее ответственностью, груз спадает с плеч, и окружающая действительность не кажется серостью прожитых лет. Наверное, впервые за два века существования Ситлали может сказать — мир рядом с Люмин цветной; и Ситлали бы тоже хотела иметь свой цвет. — Звезды бывают разные, — говорит Люмин с мягкой улыбкой. — Здесь особую роль в личности человека играют Глаз Бога и созвездия; в моем мире звездами считались представители королевских кровей. — Неужели? — Ситлали убирает ладонь лишь для того, чтобы придвинуть к путешественнице кружку яблочного сидра; они сидят на воздушном шаре, куда однажды Ситлали и привела Люмин, когда они расследовали дело о Битве Семи Цветов; у них над головами раскатывается полотно звездного неба — Ситлали постоянно кажется, что небо сплетали из тысячей нити такие же шаманы, как и она; может быть, очень давно — когда она еще даже не родилась. Люмин редко говорит о себе: по большей части она молчит, улыбается должно-вежливо, пока все мысли за нее будто бы повторяет Паймон. Паймон ее голос — быть может, та самая по-детски наивная часть, которую Люмин прячет в себе, как и тайну о своем происхождении; Люмин помогает всем — всю себя отдает без остатка — но все никогда не помогают Люмин. От осознания этого Ситлали становится больно. Хотелось бы ей помочь в поисках ее брата — да только Вайоб молчит, когда она спрашивает об Итэре. — Расскажи, — просит Ситлали немного смущенно — для нее это в новинку; Ситлали слишком гордая и никогда ни у кого ничего не просила. Вот еще — чтобы сама шаманка Ицтли до подобного опустилась. Ситлали ни перед кем никогда не объяснялась, считая себя выше человеческого этикета — но о Люмин почему-то хочется узнать побольше. Возможно, это из-за ее легких романов: в них настоящий герой не открывается никому — не считая своей родственной души. Люмин могла бы ее подколоть, могла бы съязвить; Ситлали чувствует. как от одной мысли о родственных душах у нее пунцовеют щеки — и она спешит отвернуться, чтобы потянуться за очередными закусками. На мгновенье натягивается тишина — будто струной; Люмин думает. Люмин решает — открыться или не стоит? — Знаешь, Ситлали, — говорит она наконец. — Меня ведь никогда не называли по имени, несмотря на то, что я его не скрываю; все говорят — Путешественница и Путешественница; легендарный герой. Теперь меня будут называть Тумайни, но — никогда так, как хотела бы я. — Древнее имя всегда было для нас частью важной культуры, — отвечает Ситлали. — Вайоб мы воспринимаем как мать, которая нам его даровала; и пусть мы зовемся так, как назвали родители, когда мы вернемся в Царство Ночи — мы будем теми, кем нас назвала Владыка. — У нас немного не так, — говорит Люмин, — но имя тоже определяет силу; как ваши созвездия — судьбу. — Что же означает твое имя? Люмин улыбается горько-горько, опуская взгляд в свою кружку — и Ситлали кажется, будто бы с такой изломанно-кривой улыбкой ломается целый мир. — Свет.

***

Свет. Ситлали думает о том, как преломляются лучи солнца сквозь тонкие цветные стекла и витражи. Люмин — световой поток, проходящий сквозь источник. Свет — это надежда; исходя из этого, можно сделать вывод, что Тумайни это и есть Свет. Но Люмин — это всегда Люмин; и она будет собой до конца своих дней. Ситлали бы хотелось узнать о ней больше — и как о личности сегодня, и как о личности до; но вот досада — Ситлали не интересны ее героические похождения по Тайвату. Ситлали знает, что она одолела владыку Осиала в Ли Юэ, и знает, что именно благодаря ее содействию открылись границы Инадзумы; она знает, что Сумеру процветает благодаря ее помощи, и Фонтейн избавился от пророчества растворения благодаря ее подвигу. Молва о Люмин — по всему Тайвату, разбросана, как частички света, прыгают с чужих улыбок, как солнечные зайчики — их не поймать руками и в сачки для бабочек. Ситлали смотрит за тем, как золотые пятна прячутся на окнах жилищ — и растворяются в сизой тьме комнаты. — Обещай, что будешь писать мне письма. Они стоят на причале, пока на корабль погружается груз; в коробках — теплые вещи и предметы на продажу в Нард-Край; Люмин отправляется в конечную точку своего странствия — в Снежную; и пусть город полностью автономный, снега в нем столько же, сколько и в резиденции госпожи Царицы. Снежная — вечная зима; опасность на дороге, куда не свернешь, и Ситлали чудится. будто все ее прошлое путешествие — лишь малая часть неприятностей, которые ее поджидают. Снежная будет для нее переломным моментом. Ситлали так говорят духи. — Думаешь, успеешь соскучиться? — хмыкает Люмин; она смотрит на нее с хитрым весельем, чуть прищурив золотые глаза, и Ситлали по обыкновению скрещивает руки на груди, отворачиваясь. Она сегодня не заплетала косы, и волосы прикрывают ее уши — Люмин не заметит, что они пунцовеют снова. — Скорее, это для того, чтобы я знала, что наш герой Натлана не погиб. Впрочем, если ты вдруг окажешься в Царстве Ночи — я узнаю об этом первая. — Каждый раз будешь спрашивать у Вайоб, не приходила ли я? — Боюсь, Вайоб не поймет моей назойливости, — находится Ситлали; но, честно-честно — терпеть не может, когда Люмин смотрит на нее т а к и м взглядом, с т а к о й улыбкой. Ситлали опускает взгляд: в книгах влюбленность описывалась как сладко-тягучая потока и бабочки в животе, но она чувствует лишь бесконечную тоску — даже когда Люмин находится рядом с ней; в книгах влюбленность всегда была между героем и принцессой, но Ситлали не королевских кровей, а Люмин если бы подходит про все существующие клише. Все идет как-то не так; и Ситлали не знает, как на это реагировать. Люмин мажет взглядом по суетящейся Паймон, наблюдает недолго за тем, как она командует: изображает из себя такую важную, что даже забавно; и потом Люмин, будто что-то решив про себя, делает шаг ближе к Ситлали. Улыбается. — Ты спросила у меня однажды про мой мир, — говорит она. — Про звезды и созвездия; и про то, кто я такая. Кажется, я могу рассказать. Правда, не все; я не нашла в себе достаточно сил. Люмин — великая героиня Натлана; путешественница, странствующая по регионам Тайвата. Никто не сомневается в ее силе, но прямо сейчас она будто бы раскрывается перед шаманкой по-другому; прямо сейчас она показывает свою слабость, которую видит только ситлали — проходящие моряки лишь также видят образ далекого света — но не живого человека. А Ситлали видит усталость и пепел несбывшихся надежд; Ситлали видит въедливые пятна фитохрома, будто гематомы, они растекаются по бледной коже космической туманностью: красный и фиолетовый — кровоподтеки на искалеченной, израненной душе. Люмин прячет свои незаживающие раны за молчаливостью и безотказностью, позволяет пустить пыль в глаза малышке Паймон для того, чтобы никто не забрался дальше положенного, пока верхние слои водорода накладываются на нижние — и происходит взрыв. Удел всех звезд — обращаться в черные дыры; черной дырой однажды станет и Люмин. Выгорит окончательно, взорвется, в ее гамма-излучении погибнет все живое, волна света выжжет поля и плодородную почву, и не останется от Тайвата ничего, что она когда-то любила. Ситлали смотрит на нее испытующе-ожидающе, пока Люмин посмеивается — горько и кисло одновременно; ей немного дурно — от того, как колотится сердце. — Звезды в моем мире — божества, — говорит она. — Царствование их вечно, пока не рождается сверхновая. Мы существуем для того, чтобы освещать мир и дорогу путникам; мы — свет в их бренных жизнях; мы были таковыми, пока Небесный Порядок не разлучил меня и брата, — она неловко пожимает плечами — звездная пыль оседает на кончиках ее волос. — Но прошло пятьсот лет, и я обнаружила, что за это время сила моя ослабела — не то от времени, не то от разлуки с Итэром; никто не называет меня в Тайвате по настоящему имени, и я перестала быть путеводной звездой для людей. Путешественница — лишь тень моего былого величия; никто уже не верит в Люмин. И никто не нуждается в Люмин. Ситлали молчит; она смотрит на нее прямо, так, как раньше никто не смотрел; внутри нее все переворачивается от осознания — она говорит с божеством; она говорит с той, кто, возможно, имеет такую же власть, как и Ронова, с той, чьей силе не уступает Изначальный. Ситлали не знает, как быть — и стоит ли ей что-то говорить в ответ? Она немного сконфужена — говорящая с духами никогда не говорила с богами; но Люмин лишь посмеивается мягко в ответ — и гематомы космоса исчезают на ее коже. — Не рассказывай никому. Ладно? Ситлали, однако, не знает, как быть.

***

Она провожает путешественницу и долго-долго машет ей вслед: они скрепили обещание не кровью, но клятвой на мизинцах — отчего-то Люмин больно нравится этот по-детски наивный жест. Тонкая ниточка судьбы связывает фаланги пальцев, тянется сквозь море и уносится за горизонт — Ситлали, честно говоря, не надеется, что Люмин когда-то придет снова. Ситлали, честно говоря, не надеется, что она когда-нибудь снова увидит Люмин. Ситлали закрывается вновь — от всего мира и от всех людей. Ее надежда на лучший исход гаснет достаточно быстро, как и родилась с приходом Люмин. Ее свет ушел от нее — и мир снова стал черно-белым; Ситлали вновь прячется от социума среди книг и легких романов, теряется в своем эскапизме, возвращается к тому, с чем жила так долго. Ситлали снова становится собой — и пугает мальчишек, приходящей к ней подразнить, помогает Мавуике и учит Оророна шаманству, непутевому давая подзатыльники при каждой глупой ошибке. Но Ситлали не забывает Люмин. Она снится ей каждую ночь, но Ситлали никогда не запоминает, что конкретно было в ее сновидении — зато Ситлали помнит ее лицо. На протяжении всех прожитых годов после встречи с ней это единственное, что позволяет Ситлали не забыть Люмин — и, может быть, тонкая золотая ниточка, оставленная на мизинце. Цвет Люмин переливается золотом и чистейшим стронцием, пока Ситлали смотрит на ладонь сквозь солнечные лучи жаркого Натлана. Она закрывает ставни и шторы — отрезает себя от мира; и мир отрезает от себя. Но спустя еще четыреста лет одиночества она вспоминает — и об обещании, и о разговоре; вспоминает, когда небо Тайвата озаряет вспышка света — и раскалывает небо на тысячи кусочков. Небо Тайвата раскалывается, трескается, раскалывается, как фарфор, осколки падают метеоритным дождем; каждая трещина — ниточка света; это был е е свет. Это был свет Люмин. Люмин. Люмин. Люмин. Ее имя вспыхивает в сознании неоспоримым фактом, но будто бы памятью, будто бы привычно — не пресловуто-безымянным Путешественница, ни привычным для Натлана Тумайни; Люмин срывается с языка так знакомо, так по-родному, так я р к о; Ситлали шепчет ее имя одними губами, наблюдая, как падает иллюзорный купол — единственное, что даровал им Фанет. Ситлали шепчет ее имя одними губами, пока оборачивается, вглядываясь в лица соплеменников, и все они осознают: Люмин. Ее зовут Люмин. Имя, которым ее никто раньше не называл, вертится на языке так естественно, как собственное; имя, которым ее никто не называл, так естественно всплывает в сознании. В племени паника, как и во всем Натлане, как и во всем Тайвате; Ситлали бежит сквозь толпу, бежит и бежит, запрокинув голову к небу, наблюдает за тем, как летит особенно крупный осколок неба, как он светится фосфором, как оставляет после себя фитохромный хвост, рассекающий пространство. В племени паника: там, за иллюзией, кроется кроваво-красная луна, Повелительница Смерти взирает на них тысячью глаз, и земля становится красной; кубы скверны поднимаются вместе с бурлящим флогистоном, и, наверное, Мавуике как никогда требуется помощь героев — но все они находятся с ней; и Ситлали — не избранная; вместе со своим величием она теряет всю стать, когда выбегает к берегу моря, туда, где когда-то провожала е е. Ситлали устала, она падает, спотыкаясь, прямо на песок, пока вода заходится волнами: в нее падают многочисленные звезды, сотрясая водную гладь; брызги летят во все стороны — и светящиеся осколки неба тонут бездне морской. Ситлали делает лишь пару вдохов и выдохов, прежде, чем снова подняться и по колено зайти в воду — ей кажется, будто бы с осколками неба могла упасть и Люмин; ей кажется, что она могла раствориться звездной пылью вместе с остатками иллюзии Тайвата, и пока Ронова отводит свой взор, она шарится руками по морскому дну в надежде, что волны принесут на побережье… что-то. Хоть что-то. Мир рушится. Тайват падает; выстроенная Фанетом ложь снова канет в лету. Исполняется пророчество, Ситлали слышит, как вопят духи, и как перегружается Царство ночи; где-то мелькают огненные вспышки — наверняка Мавуика — и огромная черная дыра выглядывает из-за горизонта вместо солнца. Ситлали замирает. Ситлали вспоминает — все звезды однажды превращаются в черные дыры, и небесное тело пульсирует, становится больше. сильнее; аккреционные диски поглощают все живое — еще немного, и они доберутся и до Ситлали. Ситлали смотрит на это, смотрит на то, чем могла бы стать Люмин, и не может понять — это конец? Она умрет спустя четыреста лет; и, наверное, о настоящем имени путешественницы не вспомнит больше никто, наверное, она так и не разгадает ее тайну; так и не прикоснется к ее ладони вновь — и никогда не взглянет в золотые глаза. Но когда нижние слои водорода смешиваются с верхними, когда звезда выталкивает из себя гелий, когда гамма-излучение достигает конца самого Натлана — Ситлали вдруг видит свет. И это не тот свет в конце тоннеля, не тот свет, который мы видим, когда рождаемся; Ситлали видит свет — и Люмин протягивает ей свою ладонь. Ее ладонь такая же, как и тогда — грубая и мозолистая, с ссадинами и шрамами на пальцах; ее кожа — такая же; на ней гематомами и уродливыми кляксами распускаются туманность бабочки и созвездие Ориона; и сама Люмин, как раньше — звездная-звездная, светлая-светлая. Ситлали чувствует, что она задыхается. Ситлали задыхается, но никак не может поверить своим глазам, и — крики умерших натланцев в ее голове замолкают; Вайоб больше не отвечает на ее зов. Царство Ночи закрывает свои двери, Владыка Ночи испускает свой последний вздох. Взгляд Повелительницы Смерти гаснет — и все обращается в ничто.

Сначала было не Слово —

сначала был Свет.

— Мне холодно, — говорит вдруг Ситлали; она не знает. почему говорит именно это. Она смотрит на свои ладони — ей кажется, будто бы она теряет текстуру. — Это нормально, — говорит Люмин. — Для того, чтобы открыть истину, приходится жертвовать слишком многим. Люмин открыла Тайвату истину; вера в ее имя позволила вернуть ей силу для того, чтобы уничтожить ложь Фанета. Люмин открыла Тайвату истину, несмотря на то, что она может быть слишком жестокой — и пишет своей же рукой новые законы мирозданья. Их мир никогда не оправится после произошедшего — как не оправились после геноцида великие драконы; как не оправились проклятые ангелы и феи. Ситлали вздыхает. Она, видимо, умерла. Люмин берет ее руки в свои — и Ситлали чувствует, насколько они теплые. Как пульсирующая звезда — возрождающаяся Сверхновая. — Мне столько нужно тебе рассказать, — шепчет Люмин. — Ты ведь выслушаешь меня? — Если бы писала мне письма — возможно, не пришлось бы так много болтать. — Я очень хотела. Но — не смогла. Прости меня. Я очень скучала. Люмин будто бы мнется — надо же! Новое божество неловко отводит взгляд, пока из золотых волос вьются нити для нового пространства. Ситлали хмыкает коротко — почти также, как раньше; разве что, немного изломано. Ей так хочется обнять сейчас Люмин. — Я скучала, — признается звезда, — прости, что не даю умереть. Я хотела увидеть тебя еще хоть раз. — Так и подумала, — Ситлали говорит обыденно — так, чтобы Люмин было легче; так, чтобы Люмин подумала — все как раньше. — Все хотят увидеть шаманку Итцли. Ты не исключение. Но, быть может — я бы могла выслушать твои похождения. Как же мне отказать звезде? Люмин улыбается — и вместе с ее улыбкой рождается новый мир. И — новый свет.