твоя тень — моя вечность.

***

Он ушёл. Тёмные стены квартиры, холод, который пронизывает до костей. Он ощущал, как каждое движение становилось вонючей мукой, как его собственные ноги, босые и разбитые, касаются пола. Руки дрожат, а в груди пустота, звенящая, как поцарапанное стекло. Всё, что осталось — это рюкзак, в котором собраны лишь самые необходимые вещи, жалкие, как его собственная жизнь, и телефон. Рюкзак. Телефон. Зарядка. Немного свободы. Но она исчезнет в считанные минуты. Он знал это. Знал, как быстро эта свобода станет клеткой. И вот, он движется по коридору, крадётся в ночь, пытаясь не издавать ни звука. Часы на стене его не обманывают. Их тиканье громко, каждое, как удар молота по металлу. Они, как и всё остальное, напоминают о том, что его каждый шаг — это шаг по краю обрыва. Буквально. Никакого отступления. Только вперед. Танос спит. Или, скорее, притворяется. Танос никогда не спал по-настоящему. Его чуткость была едва ли не сверхъестественной. Он уловил бы любой звук, даже если бы воздух под ногтями Намгю зашёл в другую сторону. Танос был рядом. Он всегда был рядом. Даже сейчас. Он сделал шаг. Скрип паркета под ногами. Намгю остановился, дыхание спёрлось в горле. Кажется, даже воздух в квартире стал загустевать, обвивая его шею, как нежные, но сжимающие руки. Страх сковал тело, но он не мог двигаться. В груди бьётся сердце, и он чувствует, как оно отдаёт бешеное эхо в каждом его пальце. Он стиснул зубы, проклиная свой страх, но когда глаза скользнули по темному силуэту на кровати, каждое слово в его голове превратилось в камень. Танос лежит, как всегда. Губы чуть приоткрыты, в тени ночи их оттенок кажется больным, но не мертвым. Его рука обвивает подушку, и, казалось бы, он не двигается. Он спит. Но Намгю знал. Он чувствовал это. Тёмные глаза Таноса могли открыться в любой момент, а этот взгляд — взгляд, который оставлял на теле следы от пыток и ярости, мог уничтожить его одной лишь искоркой желания. Не шумя, он делает шаг. Ещё один. Рука тянется к дверной ручке. Танос не должен проснуться. Главное — не разбудить его. Главное — выйти. Главное — не разбудить его. Тихо. Танос вздохнул. Прямо за спиной. Его дыхание, как клинок, вонзающийся в спину. Мир сжался в точку. Время потеряло всякий смысл, как если бы пространство вокруг него становилось вязким, тяжёлым. Всё слишком мутно, все звуки слишком резки. Он слышит, как тикают часы, как медленно и неумолимо приближается конец, тот момент, когда он окончательно потеряет себя. Не оборачиваться. Не оборачиваться. Если обернётся, он погибнет. Рука сжала дверную ручку так сильно, что пальцы побелели. Но он не мог остановиться. Он шагнул в пустоту, в ночь, которая казалась ужасно близкой и чересчур чужой. Дверь закрылась. Но даже в этой тишине, даже в этой пустоте, он слышал его. Слышал его дыхание, которое все ещё ползло по коже, как яд, отравляя её.

***

Flashback.  Зажигалка. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Звуки, которые он слышал каждый день, каждый час. Как будто Танос был частью его самого. Огонь подчиняется. Огонь делает то, что ты хочешь. Намгю не мог забыть этого. Танос сидел в темноте, почти в нирване, держал зажигалку между пальцев, и каждый щелчок казался ритмом его сердца, жёстким и болезненным. Огонь, как его власть, как его прикосновение. Всё вокруг казалось дымом, пропитанное проклятым дымом. — У тебя руки нежные. Тон, как прикосновение ледяной стали. Намгю не успел отдернуть руку, как она уже в руках Таноса. Тёплые, горячие, обжигающие пальцы перевернули его ладонь. Огонь вспыхнул в мгновение. Жар. Жар, который пронзал его так, что казалось, что весь мир сгорел. Намгю вздрогнул, дёрнулся, но Танос не отпустил. Его рука сжала запястье, словно это было просто. — Слишком нежные. Потерпи. Палёная плоть. Запах, который никогда не выйдет из его носа, который будет с ним до конца. Металл, табак, жар. Намгю хотел кричать, но рот был словно стиснутым. Он хотел вырваться, но его силы таяли. Танос наклонился, и огонь на зажигалке вспыхнул снова, разжигая страх, и он слышал, как его голос сливался с этим ужасом. Он не был уверен, что он жив.  Пламя разгорается, сжигает всё, что ты есть, оставляя лишь пепел. Это было его существование. Его боль. Наконец, огонь погас, но на коже остался след. Красное пятно. Пульсирующее, как его сердце. Как тот огонь, что сжигал его. — Ты живой, — сказал Танос, наблюдая за его кожей с той улыбкой, что до сих пор оставалась в его памяти, как проклятие.— Значит ты чувствуешь боль.  Танос не останавливался. Снова. Снова. — Я тебя люблю. Прости, малыш. Прости. Прости. Прости.  Это было не признание. Это было проклятие. Это было ножом, вонзающимся в его сердце. И каждый раз Танос произносил эти слова, они становились ненавистными, горькими, как слёзы, что он никогда не выплакал. И в конце концов, они стали его единственной реальностью.   Конец flashback. 

***

Здесь. Сейчас. Другой город. Другие стены. Новый университет. Новая жизнь. Но память нельзя убить. Танос был заразой. Он въелся в кожу. Пропитал её, словно никотиновая плёнка, оставил нестерпимый зуд под ногтями. Намгю видел его лицо каждый раз, когда закрывал глаза. Он слышал, как тот дышит. Даже теперь. На кухне. Он включает свет. Стол чистый. Кружка на месте. Но что-то не так. Запах. Вонь гари. Табака. Металла. Взгляд падает на холодильник. Там что-то нарисовано. Чёрным маркером. Размазанным, словно кем-то пьяным. Ты мой. потерпи. Намгю кричит. Но это ничего не меняет. Он ушёл из его жизни. Но Танос — нет.