Свет во тьме

*** Комната Шадоу Милка, как и всегда, хранила полумрак и тишину. Вечная синь скользила по стенам, пронизывая тяжёлые тени, отбрасываемые резной мебелью. Яркое синее пламя в камине дрожало, то затухая, то разгораясь вновь, освещая фигуры Милка на картинах. Возле окна, в массивном кресле, сидел он — Шадоу Милк Куки. Его локти покоились на подлокотниках, пальцы сцеплены в замок. Его широкие рукава костюма скрывают дрожь в руках, однако торчащие из прически локоны волос едва ли прятали дрожащие глаза. В его взгляде, вечно насмешливом, с ледяной искрой и лукавым прищуром, сейчас не было ничего, кроме усталости и… тревоги. Он молчал. Он думал. Он прокручивал ту сцену вновь и вновь — ту, где он плачет, где он показывает Ванилле свои самые ужасные, больные воспоминания. Сцену, где допустил слишком много. Где позволил себе быть увиденным. «Как же я мог?» — мысленно прошипел он, тяжело опуская голову. — «Ты слишком близко подходишь каждый раз, ванильный глупец. И я… я это позволяю». Один из многочисленных глаз на волосах моргнул, словно согласившись. Милк резко выпрямился, откинулся назад, закинув ногу на ногу, будто пытался вернуть себе ту фирменную расхлябанную грацию. Но она больше не ощущалась естественной — словно маска плохо налегла на лицо. Он сжал подлокотники с такой силой, что ткань на кресле скрипнула. — Чёрт… — выдохнул он. — Ты сделал меня… уязвимым. Раздражение вспыхнуло, как искра. Напряжение в комнате было слишком высоким.  Он вскочил. Его пальцы дрожали от ярости. Не на Ваниллу. На себя. — Мне нужно… прочь отсюда. Прочь от всех этих взглядов, этих стен. Прочь от себя. Шут протянул ладонь в воздух. Пространство затрепетало, как водная гладь, и внезапно перед ним разверзся портал — тёмная дыра, обрамлённая танцующими синими огнями. Она вела в место, которое знал только он. Пространство. Его измерение. Его личная тишина. — Хоть ты меня не осудишь, — прошептал он, входя в портал, волосы развевались, словно чувствовали свободу. Тьма сомкнулась за его спиной, но он забыл — или не захотел — закрыть за собой портал. *** Тихие шаги эхом раздавались в пустых коридорах замка. Пур Ванилла Куки неторопливо шёл вперёд, вглядываясь в каждую тень, что цеплялась за колонны и арки. В руках он сжимал посох — не из опасений, а скорее из желания хоть как-то чувствовать себя собранным. Сегодня всё было… не так. Тревога, что грызла его с самого утра, не унималась. — Шадоу… — тихо позвал он, уже в который раз. Ответом была только тишина, нарушаемая глухим звоном капающей воды где-то вдали. Ванилла не знал, чего именно он ищет. Объяснения? Ответов? Или… просто возможности увидеть того, кто был причиной его спутанных чувств? После всего, что случилось между ними… Он не мог просто сидеть и ждать. Он хотел понять. Замок казался пустым, почти вымершим. Даже свет проникал сюда совсем по-другому — тусклый и рассеянный, он скользил по каменным плитам, лестницам, будто сомневаясь, стоит ли тревожить эту тишину. Лучи преломлялись в синих витражах, окрашивая стены холодными, искаженными оттенками — словно сам день здесь был чужим. Наконец, он подошёл к двери. Той самой двери, что вела в личные покои Шадоу Милка. Он остановился перед ней, помедлив. Дверь была массивной тёмно-синей, с узорами и с маленьким узким окошком на самом верху двери. Из комнаты не было слышно и шороха. Подозрительно. — Шадоу Милк? — позвал он. — Я… хотел поговорить. Не откроешь? Молчание. Он постучал. Один раз. Второй. Никакого ответа. Ни шума, ни движения за дверью. Что-то в груди сжалось. Это было не похоже на Милка. Тот никогда не упускал возможности драматично появиться, особенно если чувствовал себя нужным. Это молчание было… неправильным. — Прости, — тихо сказал Пур Ванилла и осторожно толкнул дверь. Та поддалась без сопротивления. Внутри царил полумрак. Комната выглядела пустой. Ванилла шагнул внутрь, скользя взглядом по комнате: кресло, картины, камин, кровать. Всё на месте. Всё, кроме самого шута. И тогда он увидел это. Недалеко от кресла — разверзшийся портал. Овальное чернильное пятно, из которого струился холод и синее мерцание. Его края пульсировали, как живое существо, и сквозь эту зыбкую завесу было видно… почти ничего. Чернота, гладкая и звенящая, как поверхность бездны. Хотя, были заметны едва мерцающие синие глаза, которые, словно не реальные, смотрели на Ваниллу. Пур приблизился. Его сердце бешено билось. Глаза в посохе дрожали и моргали, словно предупреждая, что туда идти не надо, но он проигнорировал их. Он чувствовал — Милк там. — Что ты опять натворил… — выдохнул он, и, не раздумывая больше ни секунды, шагнул в портал. *** Шаг — и Ванилла провалился. Ощущения были как во сне: сначала лёгкость, затем удушающий вакуум, и наконец — тишина. Он очутился… где-то. Тело больше не чувствовало веса, а глаза на посохе испуганно зажмурились, будто хотели спрятаться. Он стоял на гладком чёрном «полу», глянцевом и идеально ровном, как стекло. Но, посмотрев вниз, Ванилла не увидел своего отражения. Лишь тень, извивающуюся в медленном, пульсирующем танце. Над ним — «небо», если это можно было так назвать. Бездна, бесконечная и давящая. Но в этой черноте… были глаза. Десятки, сотни, может, тысячи глаз — больших, синих. Они следили. Молча. Без осуждения, но и без тепла. Пур сглотнул, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Он покрепче сжал посох и сделал шаг вперёд. Его шаг отозвался в пространстве, будто по поверхности воды. — Милк?.. — позвал он, всматриваясь в бескрайнюю гладь. Эхо не последовало. Лишь неестественная, звенящая тишина, в которой сердце било слишком громко. Он пошёл вперёд, никуда не сворачивая. Пустота была враждебной, но не в том смысле, чтобы причинить боль. Она была… безразличной. И это пугало больше. Через несколько шагов он увидел его. Шадоу Милк сидел на полу — или, скорее, на этой черной поверхности. Его спина была слегка сутулая, а длинные синие со спины волосы не лежали спокойно, как обычно, а развевались, будто под водой или под порывами ветра, которого здесь не было. Они казались живыми. Почти как щупальца. Некоторые локоны изгибались и шевелились сами по себе, едва заметно касаясь пола или тела хозяина. Ванилла застыл на месте. Он хотел окликнуть его, но в этот момент шут резко повернулся. Их взгляды встретились. В глазах Шадоу Милка не было привычной насмешки. Только усталость. Тонкая, ледяная, пронзающая до костей. Он выглядел, как будто его выжали изнутри. Лицо без грима, без весёлой маски. Губы дрогнули, но не произнесли ни слова. — Что… — Ванилла сделал шаг ближе, — что это за место? — Моё, — просто ответил арлекин, голос его звучал хрипло. — Моё измерение. Моя тень. Он отвёл взгляд, уставившись в пустоту. Волосы всё ещё извивались, иногда плавно обвивая его плечи. Пур замер. Он почувствовал — этот мир дышит Милком. Он был его отражением, его болью, его одиночеством. — Ты… здесь отдыхаешь? — неуверенно спросил он, присаживаясь на колени неподалёку. — Или прячешься? Ванилла чуть опустил голову в сторону, хоть и тревожно, но ласково смотря на Милка. Тот не ответил сразу. Он медленно провёл пальцами по чёрной поверхности, как будто гладил невидимую ткань. — Просто ухожу, — сказал он, почти шепотом. — Ухожу от всего. От них. От тебя. От себя.  Тишина повисла между ними, как туман. Ваниль хотел спросить ещё что-то, но увидел, насколько искренне опустошённым перед ним сейчас сидел тот, кого он привык видеть только в роли циничного, играющего монстра. Поэтому Нилли… просто улыбнулся. — Тогда… может, сыграем в настолки? — предложил он мягко. Голова шута чуть дрогнула, и в его глазах впервые промелькнул слабый, но узнаваемый блеск — интерес. В его голове появился новый план. — Настолки?.. — переспросил он, а затем, с той же скоростью, с которой мог сменить настроение, изобразил привычную улыбку. — Ну если ты сам предлагаешь… кто я такой, чтобы отказаться? Его волосы перестали так бурно колыхаться и начали стекать по плечам. Шадоу поднялся на ноги с театральной грацией, и в его взгляде вновь вспыхнула маска игривости. Он что-то задумал. *** — Шахматы, — произнёс Шадоу Милк, почти мурлыча, — лучшее лекарство от мрачных мыслей. Или же их ускоритель… смотря с кем играть. Он провёл рукой в воздухе, и из темноты перед ними поднялась шахматная доска, вместе с двумя резными стульями. Стол хоть и имел ножки — но он не плотно стоял, а просто парил над поверхностью, как казалось Ванилле. Фигуры были из тёмного и светлого хрусталя, и на каждой отражался мириад тех самых синих глаз с “неба”. — И правда… ты можешь воплощать тут всё, — заметил Ванилла, подходя ближе. Пол под ним оставался глухо-чёрным, и каждый его шаг словно проваливался в нескончаемую бездну, хоть он и чувствовал твёрдую опору. — Конечно, это же моё царство, — сказал Милк, и его улыбка снова стала кукольно-широкой. — Здесь я могу всё. Даже обмануть смерть, если захочу. Но… — он чуть склонил голову, — тебе объяснять правила, ванильный крем? Пур Ванилла прищурился, обиженно поджав губы. — Я не настолько тупой, чтобы не уметь играть в такую игру, — отрезал он, усаживаясь на левый стул. Темный король поднял брови, будто удивлён такой резкости. — Ну-ну, посмотрим, насколько хорошо ты умеешь делать ходы, — он, не убирая насмешки с голоса, сел напротив. Волосы его аккуратно стекали по плечам, словно струи тёмного молока. Он выбрал белые — конечно же. Как всегда хотел начать первым. Первый ход. Обычная пешка. Всё по классике. — Хм, — Ванилла потянулся к своим чёрным фигурам, задумался, и вдруг уверенно сказал: — Пешка на Д10. Молчание. Шадоу Милк моргнул. Потом наклонился вперёд. — Прости, что? — Десятая клетка на линии D, — невозмутимо повторил Ванилла. — У шахмат… восемь на восемь, ванильный, — Милк широко ухмыльнулся. — Никакой “Д10” не существует. — Да? — Пур скрестил руки. — А где тогда твой корабль? На лице теневого короля появилась пауза. Прежде чем он разразился хохотом, захлёбываясь смехом. Он откинулся назад, упал со стула на пол, обхватив живот. Волосы взвились, словно лианы, танцуя над ним в безумной пляске. — Ты… ты перепутал шахматы с морским боем?! — выдохнул он сквозь смех, колотя руками по чёрному полу. — О, это… это… я умру сейчас! Пур Ванилла смотрел на него с явным раздражением. Его уши покраснели, а взгляд стал колючим. — Мне не нравятся такие шуточки, — сказал он, глядя прямо. — Не стоит смеяться… так. Милк резко замолк. На его лице мгновенно исчезла маска, будто её стёрли рукой. Он медленно поднялся, отряхивая ладони, и резко, почти холодно сказал: — Ладно. Ванилла ощутил лёгкий толчок тревоги. Что-то в этом «ладно» прозвучало слишком… отстранённо. — Может, всё же стоит напомнить правила, неумехе? — сказал Милк уже мягче, но взгляд его скользнул по Ванилле слишком остро. Тот, чувствуя смущение, отвёл взгляд и признал: — Я немного подзабыл. Перепутал. Ладно… объясняй. Шадоу Милк закатил глаза, но в его голосе вновь появилась весёлая нотка: — Смотри. Пешки ходят на одну клетку, иногда на две, если это первый ход. Слон — по диагонали. Конь — буквой “Г”. Ладья по прямой. Королева — как хочет, но не скачет. Король — слабак, ходит на одну клетку. Понял? — Ага, — кивнул Ванилла, стараясь не смотреть в глаза ему. — Спасибо. — Начнём заново, — произнёс Милк, фигуры сами вернулись на исходные позиции. — И будь осторожен… здесь я не просто игрок. Игра началась. Ванилла играл спокойно, даже с лёгким интересом. Он то терял фигуры, то ловко «съедал» Милка. Тот сидел напряжённо, сжав подлокотники стула. Его волосы двигались теперь неспокойно — как будто дышали. — Шах, — вдруг сказал Пур Ванилла, и поставил ладью напротив короля. Шадоу прищурился, губы его дрогнули. Через несколько ходов — мат. — Шах и мат, — спокойно произнёс Ванилла, откинувшись на спинку стула. На секунду — тишина. Потом — взрыв энергии. Волосы Шадоу Милка взмыли вверх, словно попали в бурю. Лицо его исказилось в гримасе. Он резко вскочил, стол под ними дрогнул. — Ты… ты не должен был победить! — прошипел он. Прежде чем Ванилла сумел сказать хоть слово, волосы шута метнулись вперёд, извиваясь, как змеи. Едва ли Нилли успел распахнуть от ужаса широко глаза и поднять руки в знак защиты, как жестокие локоны обвились вокруг его рук, пояса, шеи — и со страшной силой прижали его к столу. — Милк!.. — вскрикнул он, но тот уже был рядом. В сантиметре. Его лицо — перекошено яростью, а в глазах полыхала ледяная, жестокая злость, перемешанная с хитрым огоньком.  — Думаешь, раз нашёл дорогу сюда — стал победителем? — прошипел шут, его дыхание обжигало. — Здесь я — хозяин, здесь исполняется лишь моя воля. И ты сделал ошибку, придя за мной. Пур Ванилла почувствовал, как кожа покрывается холодным потом. Только сейчас он осознал, насколько небезопасно это место. И насколько сильно он просчитался, придя сюда. *** Пур Ванилла хрипло дернулся, когда пряди тёмных как смоль волос всё сильнее сжались на его запястьях, стягивая их к поверхности стола. Они впивались в его кожу, словно живые змеи, оставляя болезненные красные следы. Он попытался пошевелиться, но тут же почувствовал, как другие пряди обвились вокруг его талии, поднырнули под локти, пригвоздив тело к доске, а одна — самая тонкая и гибкая — скользнула к горлу. — М-Милк… — прохрипел Ванилла, захлёбываясь воздухом. Его ресницы дрожали, дыхание сбилось. — П-прекрати… Прядь на шее затянулась туже, будто именно эти слова только подстегнули её. Воздух моментально исчез из лёгких. Грудная клетка билась в попытке вдохнуть хоть глоток. — Милк! — выдохнул он с хрипом, глаза его начали стекленеть. Шадоу Милк склонился ближе, наблюдая за ним. Лицо его теперь казалось искажённым невыразимым удовольствием, но в этом удовольствии не было привычной насмешки — только темная искра жестокости. Он смотрел, как в глазах Ваниллы медленно гаснет свет, как тело трясётся от нехватки воздуха. Он жадно ловил каждое движение, будто запоминая. Будто наслаждался каждым мгновением. — Вот она, — прошептал он, наклонившись к уху пленника. — Истинная тишина. Ты её слышишь?.. Глубина… Безысходность… Ванилла дернулся в последний раз, судорожно, уже теряя сознание. И только тогда Шадоу щёлкнул пальцами. Прядь, душившая горло, мягко ослабла и скользнула прочь, исчезая в воздухе. Но остальные по-прежнему держали его крепко: руки остались прикованными к столу, грудь тяжело поднималась, обмотанная движущимися волосами. Пур жадно втянул воздух, закашлялся, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Его глаза слезились от напряжения и боли. Грудь болезненно сжалась, когда он с трудом глотнул ещё разок. А Шадоу Милк — стоял рядом. Неподвижный. Молчащий. Улыбающийся. Его лицо снова обрело маску веселья, но в глазах плясала тень. — Ах, как трогательно, — проговорил он с ленивой усмешкой, проведя пальцем по губам. — Как быстро ты бледнеешь, когда кто-то показывает, что не играет по твоим правилам. — Прекрати… — выдохнул Ванилла, голос дрожал. — Довольно… этого спектакля… Милк усмехнулся. Его волосы чуть расслабились, но не ушли. Он подошёл ближе и, опершись руками о край стола, навис над Пур Ваниллой, словно закрывая собой весь чернильный мир. — Спектакля? — переспросил он с ядом в голосе. — Но это же твоя игра, ванильный. Не моя. Он провёл рукой вдоль лица пленника, еле касаясь кожи, и от этого прикосновения у Ваниллы побежали мурашки. Голос синеволосого стал тише, но куда опаснее: — Ты сюда пришёл. Ты хотел “поговорить”. Ты предложил играть. Ты победил меня. Разве не ты начал всё это? Я просто… поддерживаю правила. Он усмехнулся, в голосе снова зазвенела притворная лёгкость, но под ней скрывалось что-то ломающее и ледяное. — Так скажи, Нилли, — наклонился он совсем близко, — тебе нравится твоя победа? Тишина сгустилась, как кисель, и казалось, весь мир замер. Лишь неясные, полупрозрачные клубы тьмы по-прежнему лениво скользили по воздуху, нашёптывая неразборчивые, почти беззвучные фразы, не предназначенные для чужих ушей. Шадоу вдруг рванул рукой — его волосы, живые, послушные, метнулись назад, оставив Ваниля без опоры. Удушающая хватка исчезла, и тело блондина, будто обесточенное, рухнуло вниз. Колени предательски подогнулись. Он опустился на пол тяжело, с глухим стуком, неловко, будто все силы разом покинули его. Платье чуть задралось, обнажив бедра, а корона с рожком съехала набок, нелепо. Пур Ванилла с трудом дышал, не решаясь поднять глаза. Его пальцы слабо сжимались в кулаки, дрожали руки и плечи. На лице — паника, стыд и что-то ещё. Что-то глубже. Он ощущал, как сердце колотится где-то в горле, и всё тело казалось чужим, резонирующим с этим чужим миром. Шут не спешил. Он шагнул вперёд, не издавая ни звука, и опустился перед светловолосым, будто тень склонилась над светом. Его лицо было спокойно — почти безэмоционально, но взгляд… взгляд прожигал насквозь. — Ладно, можешь не отвечать, — прошептал он, медленно поднимая подбородок светловолосого двумя пальцами. — Я и так вижу всё, что мне нужно. Прикосновение было ледяным, но аккуратным. Властным. Чистейший вздрогнул, его губы приоткрылись, глаза расширились. Покрасневшие щёки предали его раньше слов — он чувствовал этот пристальный взгляд до самой души, до самого сердца. Он знал, куда всё ведёт. Но всё равно надеялся, что не туда. Надежда — такая упрямая… такая глупая. Молча, словно запоминая каждую черту, синеволосый долго вглядывался в лицо пленённого. Его глаза ловили каждый оттенок смущения, каждую мелкую дрожь. Уголок его губ чуть дёрнулся — это была не насмешка, а скорее… странное удовлетворение, почти болезненное. А потом, без предупреждения, он резко отпустил подбородок и оттолкнул Пура прочь. *** Тело Пур Ваниллы тяжело ударилось о гладкий чёрный пол. Он вскинул руки, чтобы защититься от падения, но всё равно не удержался — платье затрепетало, «шляпа» сползла на бок, и он снова оказался внизу. Позорно, беззащитно. Больно ударившись коленями, он тихо всхлипнул — не от боли, от бессилия. Милк подошёл ближе. Его шаги эхом отдавались по пустоте, каждый — как гвоздь в крышку гроба тишины. Он остановился рядом, возвышаясь над Пуром, будто тень над свечой. А потом — всё исчезло. Плащ соскользнул, как вода. Платье исчезло, будто и не было, а корона с рожком отлетела в сторону, и они распались на искры. На теле остались лишь тёмно-синие боксёры, почти в тон одежде самого шута. Блондин не сразу понял, что произошло — но как только осознал, его лицо вспыхнуло, он вскрикнул и обхватил руками грудь и живот, скрестив запястья. — Не надо… — сорвалось с губ. Но это звучало не как приказ. Как просьба. Милк молча протянул руку. Из за спины Шадоу выскользнули голубые нити — светящиеся, почти прозрачные. Они заплясали в воздухе, словно змеящиеся духи, и мягко, но настойчиво потянулись к светловолосому. Сначала — запястья. Потом — грудь, бока, талия. Обвивая, охватывая, прижимая. Верёвки ложились на кожу плавно, но не давали свободы. Они не причиняли боли, но каждый узел словно говорил: «ты теперь — моя собственность». Светлый король задрожал. Когда последний виток лег на лодыжки, верёвки натянулись, и Ванилла снова рухнул вниз. Колени ударились о пол, и острая боль удара пронзила ноги. Он зажмурился, пытаясь дышать, но воздух был густым, как мёд, и слишком горячим. Он чувствовал взгляд. Шадоу смотрел. Не отрываясь. В этом взгляде было всё: контроль, восхищение, затаённый голод и что-то невыразимо личное. Как будто он сам не до конца понимал, почему не может оторваться. Почему нужно, чтобы именно этот король дрожал перед ним, краснел, молчал, но не ломался. Пур Ванилла попытался подняться. Лишь чуть — но голубые верёвки мгновенно натянулись, зарывшись в кожу и тут же сбив попытку. Он снова упал, громко задыхаясь. Сердце билось в груди, словно хотело вырваться наружу. Он не знал, что будет дальше. Но знал — шут всё ещё не закончил. *** Милк шагнул вперёд, его фигура, окутанная переливающейся тенью, накрыла собой Пура. Он двигался плавно, без спешки, будто смакуя каждое мгновение, наслаждаясь тем, что сам создал. Светлый король, всё ещё связанный, тяжело дышал, его грудь то поднималась, то опускалась, вырываясь из ритма окружающей тишины. Верёвки слегка светились, подчёркивая каждый изгиб его тела, подчёркивая беспомощность. И, несмотря на всё это, внутри Ваниллы не было ненависти. Только гулкая пустота и что-то иное, что медленно прорастало в ней, как нечто опасное, тянущееся к теплу, к чужому вниманию… к нему. Почему?.. — Пур не знал, не понимал. Он не должен был этого хотеть. Не должен был этого ждать. Но Шадоу был… другим. Проведя с ним недели — а может, уже и месяцы — он видел перемены. Видел, как тот, сначала отстраненный, стал внимательнее. Как его жестокие взгляды сменялись задумчивыми. Как прикосновения стали… другими. Шадоу начал ему доверять. Пусть не так сильно как хотелось бы. Но это все равно доставляло странное, горько-сладкое удовольствие. Он знал: ради таких моментов он готов терпеть боль. Психи, агрессию, болезненные проявления власти. Готов быть мишенью для срыва. Потому что где-то среди всего этого — он нужен. Он важен. Милк выбирает именно его, вновь и вновь. Шадоу Милк опустился на одно колено, оказываясь почти на одном уровне с пленённым. Он не сводил с него глаз — холодных, синих, но с тем самым проблеском чего-то, что даже он не мог осознать до конца. — Красиво, — выдохнул он, почти вкрадчиво, словно бы не произвольно. Он протянул руку, позволив пальцам скользнуть по тонкой коже на ключице, затем выше — по шее, где ещё оставались едва заметные следы его прежней хватки. Ваниль вздрогнул. Это прикосновение не было жестоким — скорее, пугающе внимательным. Он чувствовал, как холодные пальцы очерчивают тонкую линию его горла, задерживаются на несколько секунд в ямке под подбородком, затем медленно скользят ниже. И вдруг — жаркое дыхание у самой кожи. Пур Ванилла напрягся, его тело рефлекторно откинулось назад, но верёвки не позволили ему уйти. Губы Милка едва коснулись его шеи, прежде чем… Острая боль. Шадоу Милк вцепился в его шею зубами — не слишком сильно, но достаточно, чтобы тот вскрикнул. Это был не просто укус — это было завладение. Как отметина, как желание оставить след. Тёплое дыхание, слишком близкое, слишком горячее, касалось чувствительной кожи. Секунду, две, три… Синеволосый не отпускал, лишь чуть сжал зубы, оставляя красные следы. Пур Ванилла судорожно вдохнул, кожа поддавалась чужому напору, по телу разлился волной жар. Он сжал пальцы, едва слышно всхлипнув — не то от боли, не то от чего-то, что он сам боялся признать. Наконец, Шадоу Милк медленно разжал челюсти, но не отстранился сразу. Он позволил языку скользнуть по месту укуса, словно проверяя, насколько сильный след остался. — Теперь ты мой, — тихо, почти ласково прошептал он у самого уха. Пур Ванилла зажмурился, его дыхание сбилось, а сердце билось так сильно, что, казалось, даже синеволосый мог его услышать. И всё же, вопреки здравому смыслу, вопреки гордости, страху и даже боли — внутри была почти тихая, предательская покорность. Выдохнув, Ваниль открыл глаза и с спокойствием глянул в глаза Шадоу. — Да, я твой. *** Шадоу Милк наклонился ещё ниже, пристально рассматривая след, что оставил на светлой коже. Багровая отметина постепенно проявлялась, отчётливо выделяясь на бледном фоне. Но этого было мало. Губы Милка приоткрылись, и он вновь впился зубами в шею Пура, теперь уже глубже, жестче. Острая боль пронзила тело блондина, заставляя того зажмуриться и сдержать рваный вдох. Милк чувствовал, как тонкая кожа поддаётся его напору, как едва солоноватый привкус заполняет рот. Рубиновая капля крови скатилась вниз, теряясь в ложбинке ключицы. Синеволосый не мог отвести взгляда, наслаждаясь этим зрелищем. Его язык прошёлся по следу укуса, неторопливо, даже лениво, слизывая алый след. — Ваниль, Ваниль… — тихо выдохнул он, почти с восхищением, вновь поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом. Чистейший выглядел так… поразительно уязвимо. Румянец на щеках, чуть приоткрытые губы, тяжёлое дыхание. Его грудь судорожно вздымалась, но он не произнёс ни слова, не попытался оттолкнуть. Милк усмехнулся и продолжил. Его губы снова коснулись кожи — теперь чуть ниже, ближе к ключице. Горячий выдох опалил чувствительную зону, прежде чем синеволосый оставил там ещё один след. Уже не такой глубокий, но не менее ощутимый. Он шёл дальше. Медленно, размеренно, словно изучая. Поцелуй на плечо — лёгкий, едва касаясь. Укус рядом — уже резче, с нажимом. Он чувствовал, как тело Пур Ваниллы вздрагивает под его ласками, как оно то напрягается, то бессознательно поддаётся. Зубы прошлись по линии ключицы, задержались у основания шеи, затем губы снова прикоснулись к коже. Сначала один поцелуй, затем второй, третий… Переходя с одного участка на другой, он оставлял на нём то влажные следы, то едва заметные покусывания. Грудь. Тонкая кожа над сердцем, где биение было особенно сильным. Милк замер, слушая этот быстрый ритм, а затем мягко провёл языком по этому месту, прежде чем снова впиться зубами. Тепло. Жар. Пур Ванилла судорожно вдохнул, его пальцы бессознательно сжались. Но он всё ещё молчал. Всё ещё сопротивлялся — не действиями, а самому себе. *** Шадоу двигался ниже, будто не касался тела, а писал по нему свои мысли — языком, губами, зубами. Каждый след был как подпись, как метка, будто он хотел, чтобы Ванилла запомнил: ты — мой, я твой хозяин, ты чувствуешь меня. Пур зажмурился. Горячее дыхание синеволосого мешалось с собственным сбивчивым вдохом. Казалось, всё тело теперь принадлежало только ощущениям — больше ничего не существовало. Ни времени, ни пустоты, ни страха. Только этот жгучий, тянущийся момент, в котором он тонул. — Ты такой… тёплый, — выдохнул Милк, не отрываясь от груди, и Пур задрожал. Это не было просто желанием причинить боль. Он знал это. Он чувствовал — и именно это пугало больше всего. Ещё один укус, теперь ближе к рёбрам. Глубже. Сильнее. Он задохнулся, особенно когда верёвки сжали его чуть сильнее, сжал зубы, чтобы не вырвался стон. Его кожа горела, а мысли путались. Он не понимал, как так вышло, что он… не отворачивается. Что он ждёт следующего прикосновения, затаив дыхание и даже не сопротивляясь. “Что ты со мной делаешь…?” — звучало в голове. Но он знал, ответа не будет. Только тонкое, почти ласковое движение пальцев — и внезапное ослабление. Верёвки. Они упали, как шелест листвы в тишине, словно исчезли сами собой. Запястья остались свободными, но тело… нет. Оно по-прежнему не слушалось, будто ещё держалось в невидимых узах — из жара, страха, желания и смятения. Шадоу поднялся, взгляд его был другим — темнеющим, хищным, но в то же время заворожённым. Он смотрел на блондина, как на нечто редкое, уникальное, как на загадку, которую он почти разгадал… но не до конца. — Тебе нравится… когда я оставляю следы? — прошептал он, с нажимом касаясь губами ложбинки живота. Пур вздрогнул. Он хотел отвернуться, хотел отрицать, но внутри — в глубине, куда он боялся заглянуть — что-то стыдливо дрогнуло. Шадоу почувствовал это. Улыбнулся. Медленно, едва заметно, его ладони скользнули ниже, к бёдрам. Дыхание стало тяжёлым, почти обжигающим чувствительную кожу. Пальцы не просто коснулись — они поддели резинку боксёров, на мгновение задержались, будто играясь с границей между дозволенным и запретным. Ткань чуть натянулась под его прикосновением, а потом резким движением слетела вниз. — Ты дрожишь… но не от страха, — шепнул он, — не сейчас. Блондин зажмурился. Внутри всё сжалось, перемешалось — боль, стыд, желание, страх, отчаяние, и… что-то другое. Опасное. Манящее. Он чувствовал, как краснеет от собственных мыслей, от чужих слов, от того, насколько быстро билось его сердце. Милк наклонился, губами коснувшись внутренней стороны бедра. Поцелуй был почти невинным — если бы не напряжение, что пробежало по телу Пура, как молния. Он не мог сдержать лёгкого всхлипа. Это было слишком. И всё же… он не отвернулся. Он должен был остановить это. Или хотя бы сказать что-то. Хоть слово. Но рот оставался приоткрытым, грудь — тяжёлой, а разум не слушался. "Я ведь шёл, чтобы поговорить с ним… поддержать. Я знал, что он страдает, что у него нет никого… Я хотел быть рядом, хотел понять. А теперь…" Теперь он лежал, сбитый дыханием, охваченный жаром, покрытый следами, оставленными не только на теле — но и в сознании. Они жгли изнутри, пульсировали, мешали дышать. И всё же он не мог сказать, что это было только больно. "Почему? Почему я позволил?.. Почему не остановил?.." Пур Ванилла судорожно вдохнул. "Потому что… в этот момент я нужен" Он чувствовал, как невидимые узлы крепче оплетают его. Уже не из верёвок — из признаний, страхов и тех самых прикосновений, от которых тело дрожит, а душа не может отвернуться. Он не знал, как будет жить с этим завтра. Что скажет, как посмотрит в глаза себе, или… ему. Но сейчас… сейчас он не был один. И в этом, как ни странно, было что-то почти светлое. Иронично. Он пришёл утешить того, из-за кого самому теперь требовалось утешение. Но, может быть… это было не зря? ***