Шизофрения, как и было сказано

— Так вы, стало быть, великий маг? — уточнил мастер, внимательно глядя на соседа. — Да не то чтобы великий, так, серединка на половинку, — смущенно признался тот. Мужчина был весь какой-то нездешний. Странные, изменчивые глаза, смотрящие чересчур внимательно и в то же время будто бы мимо гостя; непривычно искренние, открытые интонации; волосы, остриженные когда-то довольно неряшливо, к тому же давно отросли ниже ушей и теперь торчали вихрами, — в самом деле, кто в двадцать девятом году носит такие? С другой стороны, кто в двадцать девятом году пишет романы про Понтия Пилата? То-то и оно. Мастер погладил собственную бритую голову и подозрительно прищурился. — А стихов вы случайно не пишете? — Что вы! — Вихрастый прижал руку к груди, словно одна мысль о подобном занятии приближала его к сердечному приступу. Потом добавил, помявшись: — Раньше писал. — Отчего же перестали? Мужчина поморщился. — Да ну какой из меня поэт. Только и хорошего в моих виршах было — что я их записывал исключительно чтобы не запоминать. Чтобы не вертелись больше в голове и не путали и так невеликие мысли. Парочку вообще сжег и до сих пор считаю это одним из лучших своих поступков, — он чиркнул воображаемой спичкой о коробок, изобразил пальцами вспышку пламени и криво, на сторону, улыбнулся. Но мастер улыбку не поддержал. — Это мне как раз очень понятно, — веско ответил он. И, поглядев на руки собеседника, вдруг поинтересовался: — Курите? — Курю, — сокрушенно вздохнул тот и зачем-то пошарил под плоской больничной подушкой. Потом отдернул руку, будто осознав, что делает, и указал на кресло напротив койки. — Присядьте, что ж вы. Я не предложил. Не думал, что мне доведется принимать здесь гостей. Мастер переставил кресло так, чтобы оно оказалось вполоборота к балкону, и сел. Пробежал пальцами по краю халата, сунул руку в карман, убеждаясь, что шапочка на месте. Под мягким бархатом глухо звякнули ключи. Слова никак не находились. Это было удивительно: никогда прежде язык его не подводил, ни когда он еще работал в музее, ни, тем более, после, когда от каждой строчки романа возникало чувство правильности и легкости, и чем дальше, тем становилось легче. Будто все эти годы волочил за собой тюки ненужных вещей, а теперь наконец начал их сбрасывать. — Вы давно здесь? — нарушил молчание хозяин палаты. — С тридцать третьего года нашей эры, — честно ответил мастер. Мужчина невозмутимо кивнул, потом вдруг фыркнул. — Я ведь давненько не был в этих краях, — доверительно сообщил он, улыбаясь. — Даже не знаю, какой сейчас год. — Не лучший. — Это-то понятно, — вздохнул мужчина и вдруг протянул мастеру руку. Прямо так, не вставая. — Макс. — Максим или Максимилиан? — Просто Макс. — И фамилии не скажете? — мастер осторожно, коротко пожал протянутую ладонь. Пальцы у вихрастого были горячие, словно у лихорадочного, но взгляд оставался ясным, да и испарины вроде бы не наблюдалось. — Я от нее отказался, — Макс легкомысленно отмахнулся. И вдруг дернулся, лицо на секунду скривилось, как от зубного прострела, он быстро закрыл его руками и сквозь прижатые ладони пробормотал почти неразборчиво: — В моих краях сейчас сто двадцать второй. Год. Впрочем, возможно, уже прошло гораздо больше времени, чем мне кажется. Мастер замер в нерешительности. Загадки и иные неизведанные жизни ему нравились, беспокойные соседи — нет. Сейчас Макс казался скорее расстроенным, чем буйным, но за несколько месяцев в лечебнице мастер уяснил, насколько тонка эта грань. Как быстро может смениться настроение у пациента, пусть с виду самого мирного. Однажды он едва успел выскользнуть из палаты и захлопнуть балконную дверь: тот юноша, что воображал себя Иисусом (мастер знал, что это, увы, чистой воды фантазия, но отказать себе в удовольствии поговорить с ним никак не мог) вдруг услышал в своей голове голос ветхозаветного Бога-Отца, повелевшего в очередной раз очистить мир от грешников. После того случая Прасковья Федоровна еще несколько дней на все расспросы только качала головой и тяжело вздыхала, а когда мастер наконец решился снова выскользнуть на общий балкон, оказалось, что палата Иисуса пуста. Но этот Макс... Что-то в нем было настоящее. Он складывал слова таким образом, что они казались правдивыми. Люди, выдумывающие жизни, даже если они в них верят, делают это совершенно особенным способом, и писатель, а тем более историк, всегда это заметит. Сейчас же этой почти неуловимой лживой нотки не было — и мастер чуял это как свидетель удивительных событий, безошибочно узнающий другого такого же свидетеля. Он покрепче сжал шапочку в кармане. — Расскажите мне о ваших краях, — решительно потребовал он. И Макс вздохнул, отнимая от лица мокрые ладони. Небрежно обтер их о больничный халат, подтянул ноги на койку. — Что вы хотите знать? — сдавленно поинтересовался он, глядя куда-то мастеру за спину. — Все, — твердо отозвался мастер. — Как там устроена жизнь? Что за люди вам повстречались? Как вышло так, что вы оказались там и, главное, что теперь вы здесь? У Макса дрогнули губы, словно он пытался выдавить из себя смех, но в последний миг сдержал себя. Странным образом дернулась рука, не окончив жест. — Что ж, отчего бы и не рассказать, — медленно произнес он, глядя на мастера исподлобья, испытующе, будто не веря в его искренний интерес. Сцепил пальцы, прикрыл на секунду глаза, как тот, кто вспоминает, а не придумывает, и наконец заговорил. — Я родом откуда-то из этих мест. Возможно даже, ваш бывший сосед...

***

— Это же утопия, дорогой мой! — неодобрительно сказал мастер, оглядываясь на внезапно выдохшегося рассказчика. — Сказка для младшего школьного возраста. Огромные дома, прекрасное жалованье, вкуснейшая еда, безупречно интересные люди вокруг и возможность по-настоящему влиять на мир, притом ничему заранее толком не обучившись. Простите, если я ошибаюсь, но ваши рассказы об уроках магии кажутся скорее незначительными эпизодами, совершенно не стоящими внимания. Неужели все это вас не насторожило? Он расхаживал по небольшой палате, нервно комкая в кулаках края изрядно измятого халата. Некоторые его шаги, особенно те, что он делал с левой ноги, сопровождались тихим бренчанием связки в кармане. Макс следил за ним глазами, не поднимаясь с кровати, но в этой неподвижности не было спокойствия, скорее, думал мастер, это усталость, если судить по тому, как потемнело его лицо. Или нет, возможно, разочарование. — А что бы вы сделали на моем месте? — вдруг спросил Макс. Говорил он вообще-то не так уж долго, в темных окнах еще и не подумал проявиться рассвет, но успел охрипнуть, и теперь все его слова звучали так, будто их произносил кто-то другой. — Не возвращался бы, разумеется, — уверенно ответил мастер. — Зачем бы мне понадобилось оказываться здесь, если бы я обладал хоть толикой ваших умений? — Да нет же! — Макс вдруг взмахнул рукой. — Пожалуйста, давайте начнем с самого начала. Вот скажите мне, вы бы сели в тот трамвай? — Трамвай, — строго сказал мастер, — это и есть источник всех ваших проблем. — Пожалуй, — согласился Макс, отводя мигом потухший взгляд. — И зря вы соглашаетесь! — торжествующе воскликнул мастер. Макс издал неясный звук, впрочем, скорее страдающий, чем радостный. — Вы нарочно меня путаете. Так что же вы имеете в виду, если сами же считаете, что соглашаться с вашим мнением неправильно? — Я, голубчик, сумасшедший, это вам здесь кто угодно подтвердит. С этим, надеюсь, вы спорить не собираетесь? — мастер грозно посмотрел на соседа. Тот нервно дернул ворот больничной пижамы и кивнул. Потом отрицательно помотал головой. Затем снова кивнул и вдруг усмехнулся, развеселившись, видимо, от собственной непостоянности. — И все же даже я, — внушительно продолжил мастер, — скажу вам, что ваша главная проблема в том, что в вашей истории вы ничего не решаете сами. Вам дали трамвай — вы в него сели. Вас устроили на службу — и вы радостно согласились. Вам подобрали друзей, навязали жилище, спланировали за вас приключения, а затем и организовали довольно эффектный уход из сюжета — а вы и счастливы жить так, как сказано. И даже теперь вы ищете любого, кто разъяснит вам, в чем же была ошибка, хотя, конечно, на самом деле очень хотите, чтобы вас заверили в том, что вы все сделали верно. Так вот теперь скажите мне, как безумец безумцу, было ли в вашей авантюре хоть что-то, что вы решили сделать сами? Не по обстоятельствам или принуждению, или неведомо откуда всплывшему великому замыслу, поместившему в вас невероятные умения, а са-мо-сто-я-тель-но? Мастер умолк и тут же смутился собственной напористости. В самом деле, подумалось ему, с чего вдруг я принялся его учить? Если уж Га-Ноцри проделал свой путь по заранее сочиненному не им маршруту, то почему бы и этому нездешнему Максу не прожить жизнь по сходному сценарию? И снова поразился: как это странно, раньше никогда в голову не приходило сравнивать кого-то с Иешуа, а тут словно бы само собой разумеется, что сравнение верное. — Любовь, — вдруг выдохнул единственное слово Макс, прерывая затянувшиеся раздумья. Мастер остановился в своих метаниях по палате, как раз оказавшись у окна, и понял, что не хочет глядеть на соседа. Чем дольше он всматривался в собственную тень, почти уткнувшуюся в стекло балкона, тем больше уверялся: глаза у Макса будут тревожного желтого цвета, совсем как те давние цветы. — Любить меня никто не заставлял. Скорее наоборот, — нечеткое, бледное оконное отражение Макса провело рукой по волосам. — Вы говорили, что для того вас и создали, — мастер все же обернулся, испуганный ощущением неясной угрозы из-за спины. Отчего у него возникли такие мысли, он и сам не понял, только вдруг вспомнилось, что странный сосед рассказывал о том, как убивал людей. Глаза оказались серыми, блеклыми в свете ночной лампы. — Я должен был любить Мир, — пояснил Макс, разводя руки пошире, как бы пытаясь ими весь тот Мир и обхватить. — А выбрал... нет, выбрал я, конечно, любить и его тоже, но в нем особенно — одного человека. Мастер снова решительно прошел к креслу и сел, наклонившись поближе к койке. — Так и знал, что о самом главном вы не сказали! — Он обвинительно указал на Макса пальцем и неодобрительно покачал головой. — Отчего же? Тот пожал плечами, вздохнул как-то особенно глубоко и внимательно, как певец, рассчитывающий дыхание перед сложной арией. — А вы поймете? — переспросил он. — Я — да, — уверенно ответил мастер. И, видя, что Макс все еще медлит, требовательно продолжил: — Что же вы, ни разу и имени ее не упомянули? Макс пробормотал что-то так тихо, что мастер приблизился еще, пытаясь расслышать, и все же не сумел. — Как вы сказали? — спросил он, сдвинув брови. Макс посмотрел на него как-то болезненно, и даже глаза его, казалось, потемнели до почти карих. — Не ее. Его. Мастер сделал жест, означавший, что это исправление никак не отменило самого вопроса, и снова поторопил Макса взглядом. Тот долго вздыхал и разглаживал ладонями шершавые больничные простыни, собирался со словами, приоткрывая рот и шевеля языком, будто бы вспоминал каждую букву заново, отыскивая нужные. Затем все же нашел и уронил короткое шуршащее имя, как бумажный фантик смял между пальцами. — Хорошо, — ответил Мастер в ту же секунду. — Я и сам догадался, но то, что вы сказали, это вам самому хорошо. Макс оглянулся по сторонам, особенно задержав глаза на двери, и подался ближе, опасливо сощурившись. — И что же, вы совсем не удивлены? — свистящим полушепотом осведомился он. Лицо мастера помрачнело, он выпрямился, нервно вцепляясь в подлокотники кресла. — А вы думаете, я не знаю, что такое любовь? — ответно спросил он, чуть скашивая глаза к своему карману. — Она невежлива: не интересуется, удобно ли вам будет, если она придет в такой-то час, не против ли вы, если влюбитесь в того человека или другого, не помешает ли вашим планам ее визит. Сама назначает и место, и время, и устраивает встречу, и потом вдруг вы уже не можете думать ни о ком больше, и ждете, не откроется ли калитка хотя бы четвертью часа раньше, чем обыкновенно, и туфли, туфли с черными накладками-бантами, заслонившие окошко, и тихий свет ночной лампы, и белые сиреневые кисти... книги... печка, знаете, такая... а я... я кочергой... Мастер разжал пальцы и теперь смотрел на них, удивляясь, как они могут быть чистыми, если вот только что он держал ими горячую, всю в черной саже, картошку. Макс горько кивал, хотя последние неразборчивые слова уже давно затихли, и губы у него складывались в тонкую линию, изгибавшуюся на концах вниз. — Так что же, заслонили? — вдруг жадно поинтересовался он, подняв глаза на мастера. Мастер испуганно вздрогнул и погрозил пальцем. Он достал из кармана бархатную шапочку и осторожно развернул ее, показав соседу вышитую желтым букву. Затем свернул и уложил обратно, бережно подогнув края. — Говорили вы ему о своей любви? — серьезно потребовал он ответа с такой уверенностью в нем, с какой спрашивают «видели ли вы когда-нибудь солнце?». И, поразившись тому, что сосед несогласно покачал головой, шепотом закричал: — Как?! Это вы, конечно, зря. Тут уже Макс нахмурился, распрямляя спину и снова словно бы с силой вздыхая. — Зачем же мне надо было о ней говорить? — спросил он в скучном тоне, когда выдохнул. — Если бы вы хоть узнали, что он был женат! — Помилуйте! И я был. Вот уж не причина молчать. У меня была... Мастер по привычке защелкал пальцами, вспоминая имя жены, но тут же остановился: у Макса сделались такие огромные испуганные глаза, что ему вспомнился рассказ о странном оружии, зеленом огне, каким сосед пользовался для подчинения чужой воли. Взгляд Макса был устремлен куда-то мастеру за спину, и мастер даже оглянулся, не пришел ли кто вслед за ним с балкона. На всякий случай он все же поднялся, начиная думать, что Макс, видимо, из тех пациентов, у кого периоды буйства наступают нечасто, но все же еще полностью не истребились лечением. — А что ж вы сами? — мрачно поинтересовался Макс, садясь ближе к краю койки и спуская ноги. — Вы, человек, у которого в кармане ключи от здешних решеток; кто способен появиться ночью в чужой палате, уже зная, что о новоприбывшем говорят врачи; кто судит, имеют ли люди право на следование чужим указаниям, — что ж вы? Заперлись здесь, хотя могли бы уйти и говорить о своей любви той, кто сделала вам вашу шапочку, и ждать, пока снова простучат знакомые туфли! Но вы — вы не раскрываете собственного имени в смертельном испуге от того, что кто-то узнает вас и расскажет ей. Скажите, неужели я неправ? — Я больной человек, — прошептал мастер, отступив к балкону. — Я неизлечим. Ей не надо, не надо... — А я — сумасшедший! — воскликнул Макс, тут же зажимая себе рот ладонью. И продолжил снова шепотом, так быстро, что мастер едва успевал различить слова: — Если бы я мог, если бы я только мог с ним поговорить! Но вся история, которую я вам рассказал — разве она похожа на правду? Нет, не отвечайте, я уже вижу, что вы намерены со мной спорить. И все же я сейчас точно знаю: никакой правды в ней нет. Я выдумал ее, как люди выдумывают детям сказки, вы были правы, тысячу раз правы, и как, скажите мне, я теперь могу в нее верить? Он прижал ладони к лицу, с силой вдавливая их в раскрасневшиеся щеки, но горького, мучительного взгляда не отвел, и мастер шагнул ему навстречу: — Вы думаете, я не отличу лжеца от того, кто говорит себе и другим правду? — Он сжал кулаки, рассердившись на этого странного человека, который не видел, насколько нездешними казались все его повадки, и все продолжал упорствовать. — Вы видели все то, о чем мне говорили, вы не сказочник и не обманщик, а очевидец! Свидетель! Понимаете вы, что это такое? Понимаете, насколько это важно? Макс встал, и мастер отшатнулся от него, хотя тот не сделал ни шагу от кровати. — Вы безумец! — прошептал Макс. — Я — безусловно. Но вы — нет! Уходите. Уходите отсюда, вам нечего делать здесь, среди больных людей, и возвращайтесь к себе. И обещайте мне, что поговорите, это главнее всего. — Но если бы я мог! — не приглушая голоса, воскликнул Макс. — Я рассказывал вам о своих умениях, и все, все они исчезли в один миг! Что это, если не доказательство того, что вся моя история — это лишь фантазия? Бред, больной абсурдный вздор? — Пробуйте. Вы обязаны пробовать! — убежденно проговорил мастер, прижимая к груди сжатые кулаки. Макс взглянул на него дико и сделал вдруг короткий жест левой рукой, отчего-то посмотрев в то же время на кресло. — Вот, видите? — сказал он, указывая правой рукой на левую. — А ведь это было чуть ли не первым, чему меня обучили. И еще, смотрите, — он щелкнул пальцами и уставился на них с обиженным выражением обманутого ребенка. — Пробуйте! Судорога прошла по лицу Макса. Он сделал шаг вперед, покачнулся и взмахнул руками, будто падал. — Ах, пробуйте, — еле слышно повторил он. — Я говорил вам о том, что у моей слюны есть неприятное свойство: когда я злюсь, она убивает? Хотите, попробую? Хотите, плюну в вас? Хотите?! Мастер задрожал и выскочил на общий балкон, охваченный настоящим ужасом от того, как вдруг переменилось лицо у Макса. Он был почти уверен, что спасся чудом, смерть миновала его только потому, что сосед отчего-то не смог сделать еще несколько шагов, встал, ухватившись за кресло. — Хотите? Хотите?! — громко неслось из палаты, пока мастер запирал решетку и сидел, скорчившись, под окнами следующей комнаты, в которой тоже, несмотря на ночь, горел свет. Он слышал, что по коридорам пробежали санитары, что распахнулась дверь к Максу, и кто-то вскрикнул, а затем наступила болезненная, тяжелая тишина. — Что, успокоился наш путешественник? — раздался совсем близко, из палаты, у которой сидел мастер, голос профессора Стравинского. Кто-то ответил ему, видимо, из коридора. — Вот и славно, завтра запишем в план двойную дозу. Простите, голубчик, — его тон переменился, стал ласковым и серьезным одновременно. Мастер знал этот тон: так профессор разговаривал с пациентами. — Не переживайте, вашему соседу уже помогли. Лучше расскажите мне про то, что именно вы выпили. Вы, кажется, говорили, что дело в каких-то аквариумах? Мастер не стал дослушивать. Опустившись на четвереньки, он прополз мимо балконной двери этой палаты, а потом следующей, хоть за ней было темно, но снова искушать судьбу он не хотел. Скрывшись в своей комнате, он влез под тонкое одеяло, не снимая халата, и долго дрожал, переживая события этой ночи. В полусне ему мерещилось, что Макс все еще кричит ему в лицо: «Хотите? Хотите?!», и он стонал и вертелся на кровати, то и дело снова открывая глаза и бросая взгляд на занимающийся в окнах рассвет. Но сон победил, и мастер уснул, закрыв лицо согнутой в локте рукой. Шапочку с вышитой буквой «М» он крепко сжимал в пальцах. Когда утром Прасковья Федоровна заглянула в палату, она не стала его будить.