Рассвет на кончиках пальцев

      У Кацуки ворох вопящих мыслей в голове. Он смотрит на мирно спящего Шото и в его голове ясность, в которой растворена толика сомнений.       После посиделок на крыше они спустились в квартиру и Тодороки вырубился от усталости. Ночь была долгой, а утренний инцидент не описать обычными словами. Какого черта они натворили? На крыше произошел безмолвный обмен чувствами. Бакуго готов поклясться, что до сих пор ощущает следы губ Шото на своей ладони. Ему это не приснилось, он не придумал это в своих мечтах. Вероятность стала реальностью, и именно теперь Кацуки бестолково не знает, что делать.       Он все еще ярко помнит то чувство целостности, что испытал там наверху. Они поняли друг друга без слов и сила притяжения сработала идеально. В один миг лицо в ладони и губы на коже. А после — смятенные улыбки и поспешное возвращение домой.       Почему Бакуго сомневается? Потому что, на сей раз, это было не просто бормотание Тодороки во сне, а физическое выражение его настоящих чувств. Каков шанс того, что он просто поддался моменту? Кацуки верит, что минимальный. Невозможно в трезвом уме и здравом рассудке совершить что-то подобное, не будучи заинтересованным. Даже если какие-то люди так поступают ради забавы, речь идет о Шото, который ни за что не воспользуется чувствами другого человека, чтобы удовлетворить собственные.       Кацуки смотрит на спящий профиль Тодороки и бьет себя по жадным рукам. Хочется сделать что-то. Что угодно. Погладить его, приласкать кожу, взъерошить волосы, сжать всего в тисках и не отпускать. Теперь, когда он знает, что ему дозволено многое, держаться становится всё труднее и труднее. Желание подхватить Шото на руки — бешеное. Желание поцеловать — почти граничит с безумием. Но Бакуго знает, что если начать двигаться быстрее той черепашьей скорости, с которой развиваются их отношения, Тодороки запаникует. Он в каком-то шаге от победы, как он может позорно сдаться теперь?       Шото не нежная барышня, но действительно ранимая душа. Он пережил многое и никогда раньше не ведал близости. Ни семейной, ни дружеской. Чего только стоило убедить его, что они стали друзьями. На это ушли недели. Кацуки всю свою жизнь был уверен, что никогда не случится ситуации, в которой он добровольно согласится очень долго испытывать свое терпение. Но случилась не ситуация, а человек. Привыкший только отталкивать всех, Бакуго изъявил желание мучительно долго располагать к себе кого-то. Иногда он думает, что колоссальная боль, полученная в результате войны, вбила в него нерушимый стержень. Но терпеть боль и терпеть любовь — две полярные вещи.       Тодороки ворочается во сне и едва слышно бубнит под нос. Ну какая же очаровательная сволочь. Кацуки смеется про себя и в десятый раз приказывает не вестись на обаяние Шото. Он залезает в свою постель и спокойно выдыхает. Он понятия не имеет, что делать, но импровизировать у него тоже неплохо получается.

***

Просыпаются они, разумеется, вечером. Вспотевшие, взлохмаченные, по мигрени на каждую голову. Они хмуро переглядываются и синхронно кивают, разрывая напополам блистер с таблетками от головной боли. — Пиздец режиму, — жутко хриплым ото сна голоса говорит Бакуго и Тодороки согласно мычит. — Хорошо бы куда-то сходить, — бормочет Шото, но в его тоне неуверенность. — Нет уж, сегодня никуда не идем. Ночью надо снова лечь спать, — твердо отвечает Кацуки и включает кондиционер. — А как же океан и город, — расстроенно протягивает Тодороки. — Мы ведь скоро уедем, а вдруг не успеем всего посмотреть? — Во-первых, у тебя правда есть настроение куда-то идти? — спрашивает Бакуго. — Не-а. — О чем и речь. Во-вторых, ну не успеем и не успеем. Мы даже не знаем, что упустили. А в третьих, — Кацуки назидательно поднимает в воздух указательный палец. — В отпуск включены не только бесконечные прогулки по достопримечательностям, но еще и отдых. — Мы с тобой вчера тысяч пятьдесят шагов навернули, — вспоминает Тодороки и Бакуго активно кивает. — Останавливаться тоже надо уметь. Иначе после одного отпуска понадобится второй. — Хорошо, ты убедил меня, — улыбается Шото и тут же морщится от спазма в виске. — И в четвертых, — вдруг продолжает Бакуго. — Если тебе тут понравилось, ты всегда сможешь вернуться снова. Не то чтобы Окинаву закроют сразу после того, как мы отсюда улетим. — Ладно, мне это крыть нечем, — выдыхает Шото и переворачивается на живот, утыкаясь лбом в подушку.       Сонно забвение потихоньку отступает и Тодороки вспоминает утро на крыше. Его щеки вспыхивают за секунду и он благодарен подушке за то, что она скрывает его лицо.       На рассвете его скомканные мысли обрели ясность. Все переосмысления, вопросы к себе и сомнения из прошлого испарились с восходящим солнцем одного дня. Шото думал, что чувства неожиданного нагнали его заторможенный разум, но, анализируя сейчас произошедшее, он понимает, что это случилось вовсе не неожиданно. Шото взрастил эти чувства. Медленно, поэтапно. Начиная с тревожных ночей с участием Тойи, сквозь совместные путешествия и приключения, он всё глубже падал в безвозвратную пропасть влечения к одному единственному человеку. К тому, кто показал ему, что такое настоящее счастье.       Еще недавно Шото спрашивал себя — разве может быть чувство лучше счастья? Ответ нашелся вчера в глазах Кацуки. Любовь не объять и не потрогать, она живет внутри и разжигает пожаром душу при одном только взгляде на любимого человека. А когда он не рядом, любовь держит тебя на плаву и не дает утонуть, ведь ты знаешь. Скоро ты увидишь его снова, коснешься его, будешь смеяться с ним и плакать вместе. Всю боль, через которую они прошли бок о бок, теперь Шото смело может загнать в самый пыльный угол своих воспоминаний, потому что новые совместные воспоминания с этим человеком ослепительной вспышкой перекрывают всё плохое, что случилось в прошлом. Раны заживают долго, но когда ты ощущаешь рядом безграничную и искреннюю поддержку, становится совсем не страшно. Уже вообще ничто не страшно. Кроме одного. Ты остаешься лишь с одним страхом в сердце — потерять этого человека.       Шото украдкой поглядывает одним глазом за лежащим на постели Кацуки. Тот с силой растирает виски, прогоняя головную боль. Он хмурится, и Шото незаметно улыбается. Ему знакома каждая эмоция этого лица, каждое выражение. Он знает, какая бровь заламывается в удивлении. Знает, под каким углом искривляются насмешливые губы. Знает, каким широким спектром взглядов обладают алые глаза. Он месяцами смотрел на Кацуки и восхищался им. И теперь он готов облечь свое восхищение в слова. Нужно только… — Хочешь кофе? — хрипло спрашивает Бакуго и, не дожидаясь ответа, встает с постели. — Я сделаю.       Тодороки отлипает от подушки и приводит в порядок волосы. Он следует за ним на кухню, садится за стол и наблюдает, как Кацуки наливает в резервуар кофемашины воду, как засыпает зерна и выставляет режим варки. Он не делает ничего особенного, но Шото с упоением следит за его неторопливыми движениями. У Бакуго сильные, испещренные венами и шрамами руки. Жесткие, растрепанные волосы и широкая спина, уходящая в стройную талию и длинные ноги. Он пока не надел рубашку, поэтому Тодороки еще раз оглядывает глубокие борозды вдоль позвоночника. Кацуки больше ничего от него не прячет, не скрывает, доверительно подставляя спину.       Перед лицом Шото оказывается чашка ароматного черного кофе. Он с наслаждением вдыхает аромат и благодарит за угощение. Кацуки хмыкает и уходит в душ. Тодороки осторожно отпивает из чашки. В соседней комнате раздается шум льющейся воды, за окном шумит город. На столе ключи от квартиры и телефон Бакуго. Шото чувствует себя странно, словно он во сне. Что это за чувство? Он не знает, лишь понимает, что ему безопасно и тепло, и дороже этого ощущения внутри у него ничего нет.