the art of submission

      

***

      Саске стоял на коленях, спина прямая, но вся его фигура выдавала напряжение, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего движения; дыхание было сбивчивым, неровным, а каждый вдох, пронизанный холодом, отдавался в груди ноющей болью, будто воздух был насыщен не только сыростью, но и чем-то более тяжёлым. Собственно, так и было, на самом деле. Феромоны доминантного омеги подчиняли его, ставили на колени и заставляли чуть ли не выть. Красные верёвки, подобно жгутам, впивались в его запястья, каждый узел был завязан настолько плотно, что при малейшем движении натирал оголённую кожу до болезненной красноты, оставляя жгучий след, напоминающий о полной беспомощности. Но чем сильнее они сковывали его, тем больше внутри разгоралось навязчивое запретное предвкушение — нечто необъяснимое, от чего он медленно терял рассудок. Тёмная, плотная ткань, повязанная на глаза, превращала окружающий мир в сплошную пустоту, в которой он мог ориентироваться лишь по звукам и ощущениям; но тишина была тягучей, наполненной ожиданием и вожделением. Даже сквозь эту темноту Саске чувствовал взгляд омеги: холодный, цепкий, лишённый даже тени сомнения — присутствие, что давило, проникало под кожу, опутывало, как невидимые нити, подчиняя. Его окутывало волнение и томительный жар, пугающий своей противоестественностью. — Запредельное зрелище. — голос, проникновенный и ровный, без капли эмоций, словно голос высшей инстанции, что не ведает сомнений и жалости, разорвал вязкую тишину, отдаваясь в сознании звоном ледяного металла. Итачи сидел в кресле, невероятно грациозно, с полной расслабленностью, с которой обычно владыки наблюдают за падением тех, кто осмелился бросить им вызов, и, даже не удостаивал Саске полноценного внимания — всего лишь отмечал его присутствие, словно констатируя факт. — Не представляешь, насколько ты прекрасен в своей ничтожности, альфа. Мне так не хватало этого вида. От услышанных слов, Саске едва сдерживал рвущуюся изнутри дрожь — не от холода, не от боли, а от этого удушающего чувства возбуждения. Он мог отчётливо слышать малейшие звуки: размеренные, едва слышные постукивания пальцев по подлокотнику кресла, лёгкое движение ткани, и каждое такое движение, каким бы незначительным оно ни было. Всё казалось ему издевкой и демонстрацией абсолютного контроля над ситуацией. Но ещё больше Саске нервничал от того, что его выдаёт собственная реакция — то, как сердце ухало в груди от этих звуков, как тело предательски отзывалось на каждое едва заметное изменение в воздухе, будто бы сама атмосфера несла в себе чью-то волю. Время тянулось мучительно, неспешно, специально позволяя напряжению вползать в его сознание, просачиваясь в самые дальние уголки рассудка, разъедая его терпение. Ему казалось, что Итачи просто оставит его здесь, привязанного, униженного, беспомощного, погружённого в темноту — и эта мысль почти была хуже смерти. Но он уловил краем уха движения, звук подошв по полу, медленные шаги, словно безразличные к тому, что сейчас произойдёт. Они приблизились, и вместе с этими шагами пространство вокруг наполнилось чем-то неосязаемым, но мощным — воздух стал тяжёлым, насыщенным не только жаром чужого тела, но и силой, волей, не оставляющей места для сопротивления. А затем — лёгкое, почти небрежное касание к его подбородку. Холодные пальцы коснулись кожи, заставляя его вздрогнуть, но не от отвращения, а от этого властного, пугающе спокойного прикосновения, что не оставляло выбора. Силой заставив его приподнять лицо, Итачи наклонился ниже, так близко, что Саске мог бы ощутить его дыхание, услышать, как ровно и спокойно он дышит, пока сам он задыхался от собственной слабости. Поддавшись соблазнительному желанию двинуться вперёд, он ощущает себя под натиском властной ладони, которая крепче сжимает подбородок. Феромоны омеги, способные вскружить голову любому и сбить с толку, проникают в лёгкие с каждым вдохом, от чего Саске хочется задохнуться. Он борется с внутренним порывом уткнуться в подставленную руку и впитать в себя этот аромат до состояния гона. — Давно мы не играли с тобой, звёздочка. — вкрадчиво, почти ласково, произносит наконец омега. Дрожь пробежала по позвоночнику, цепляясь за каждый нерв, как морозный иней, растекающийся под кожей. Саске не мог видеть, но мог чувствовать — не только слова, не только присутствие, но и эту непоколебимую силу, под тяжестью которой даже воздух казался вязким, почти неподъёмным. Он сгорал от неопределённости, был сломлен своей беспомощностью. В самой глубине этой сломленности жил другой, невероятно яркий огонь, который вспыхнул, стоило Итачи оказаться над ним. Рот непроизвольно раскрывается в рваном вдохе, пальцы плавно проскальзывают по полу и Саске отчаянно пытается снова найти точку опоры. Почему-то он уверен, что своими частыми извиваниями, он смешит наблюдающего за ним мужчину. — Я очень… скучал по вам. Руки медленно двигаются туда, где должен стоять омега, но натыкаются лишь на пустоту. Убивающее чувство предвкушения распаляет нутро до кончиков пальцев, оно спешно давит вниз на челюсть, заставляя рот приоткрыться. Как бы уловив этот изящный, до щемящего в груди чувства удовлетворения жест, Итачи обводит чужую нижнюю губу большим пальцем, проталкивает его на мгновенье в рот, вынимая донельзя влажным. След, что остаётся от слюны на пальце, не вызывает холодных в такой ситуации мурашек или чувства отвращения. Раззадоренный не меньше, омега мигом погружает палец в собственной рот, слизывая слюну Саске с подушечки пальца, прикрывая глаза. — Открой рот шире. Член альфы в качестве многозначительного ответа коротко дёргается, а на головке, по ощущениям, появляется первая капля смазки, мгновенно впитывающаяся в ткань. Он чувствует, что уже успел превратиться в жижу несвязных желаний и эмоций, которые готовы были подчиниться любой прихоти, позволив сделать из себя безропотного раба Итачи. Хотелось простого и по-настоящему душевного — сидеть на цепи возле его ног. Не церемонясь, Итачи разводит для удобства свои ноги, оглаживая внутреннюю часть гладких бёдер, по которым ручьём стекала естественная омежья смазка. Он берёт в руку влажный член и проводит нетугим кулаком от верхушки к основанию, любуясь покорным альфой, дожидающимся его команд. — Давай, Саске, ты ведь знаешь что требуется от тебя. Он подставляет член к чужим губам, дожидаясь дальнейших действий, которые следуют незамедлительно. К общему удивлению, Саске с первого раза погружает пунцовую головку в свой горячий рот, прильнув к омеге. Он двигает языком по горячему стволу, на пробу проталкивая его глубже настолько, насколько может. Член Итачи, который являлся, между прочим, омегой, был неестественно длинный и толстый, нарушая все общепринятые стандарты. Саске трудно поместить его в горло по самое основание, поэтому, втягивая щеки, он начинает наращивать неторопливый темп. — Умница, вот так. Громкое чавканье, раздающееся во рту альфы, и его влажный язык, дразнящий щель уретры, доводят Итачи до исступления. Он судорожно трясется, когда его головка попадает в тугие тиски мокрых губ, и грубо путается пальцами в чужих волосах, оттягивая их кверху и не заботясь о том, что может причинить боль. Саске и не жалуется, он не думает скрывать удовольствие, которое бесстыдно получает, когда его рот насаживают на крепкий член. Он мимолётно ломает брови, но отсасывать не перестаёт, двигает головой вверх-вниз и умело контролирует дыхание. Альфе хочется прижаться к Итачи и почувствовать его руки на своем теле, внутренне ликуя от того состояния, до которого он смог довести прежде холодного и немногословного омегу. Предэякулят, попадающий Саске на язык, горчит, но он не удивляется и не морщится от отвращения: знает, что Итачи много курит — это было ожидаемо. Слюна вытекает из уголков его рта резвыми струйками, и он мимоходом вытирает её. Хотелось перевести дыхание и размять затекшую челюсть, но он наперёд знает, что омега не позволит. Итачи чувствует, как его сознание стремительно уплывает из этой Вселенной, оставляя его наедине с бешеными инстинктами и животным желанием. Хотелось толкнуться ещё глубже — и он делает это, толкается бёдрами вперёд, сильнее прижимая глотку альфы к органу. От Саске оглушающе пахнет сладостью усилившихся феромонов. Аромат для Итачи настолько привлекательный и манящий, что голова кругом идёт. Саске, неосознанно выпуская в больших количествах феромоны, задыхается от пронзающего горло члена. По подбородку и щекам стекают слюни, от чего у Итачи буквально сносит крышу. Его обворожительно раскрасневшийся маленький альфа послушно смыкает губы на головке, усердно работая языком. Тело Итачи окатывает жаром, и на секунду он опускает взгляд на чужую ширинку, вмиг хмыкая. Грудь охватывает трепетным огнём, разливающимся по всему напряженному организму и вызывающим невыносимое желание получить нечто гораздо большее. Саске забывает обо всем: о том, что он, вообще-то, сейчас должен быть на работе, что его ждёт мать, вероятно, полдня потратившая на вкусный ужин. Его больше не волнуют предрассудки или навязчивые мысли о гордости альфы, как раньше. Всё, на что он оказывается способным, — послушно подставляться под омегу и мычать, заглатывая его член усерднее. В голову Саске неумолимо врывается осознание того, что ствол члена с крупной головкой совсем скоро окажется в его горячем нутре, и мысль эта вызывает в нём настолько непреодолимый восторг, что, он раскрывает рот шире, впуская всего Итачи в себя. — Звёздочка, бери глубже, ты отсасывать разучился? Горячий рот альфы, ритмично поглощающий жаждущий член в теплоту глотки, одаривает Итачи настоящим безумием. Омега несдержанно толкается бёдрами вверх, скользя головкой ствола между чужими губами. Его пальцы возвращаются и вплетаются в чужие волосы, оттягивают их, вынуждая Саске прогнуть спину и откинуться назад. Тот позволяет Итачи своевольничать, расслабляет горло и блядски закатывает слезящиеся глаза. Он чувствует себя сейчас таким нуждающимся и голодным, что, причмокивая, сосёт верхушку члена со вкусом и жадно. Так, словно ничего вкуснее в жизни даже не пробовал. Его язык дерзко оплетает орган, давит на каждую неровность, встречающуюся ему по пути, вырывая из омеги звонкое шипение. Стекающие слюни, Саске со смачным хлюпаньем втягивает обратно, закатывая глаза, которые не видно сквозь ткань, но он уверен, что омега чувствует это. Он в очередной раз втягивает щеки, создавая необходимый вакуум, и опускается к тяжёлым яйцам, слизывая омежью смазку. Саске предварительно растянул собственное отверстие четырьмя пальцами и, щедро накачив себя прохладной смазкой, вставил крупную пробку, прежде чем заявиться в особняк омеги. Чувство заполненности до сих пор кружит голову. Окутывающие его сознание ощущения напоминают ему самые грязные сцены, которые когда-либо происходили между ними — согревающая сперма Итачи внутри и его огромный пульсирующий орган, давящий на тугие стенки до приятной истомы. Незабываемо. От одних только воспоминаний, он скулит, мечтая дотронуться до себя и получить долгожданную разрядку. Неизвестность более не пугает альфу как ранее — только подначивает богатую фантазию и вкупе с огромной пробкой в дырке, вынуждает лишь неумолимо заводиться с каждой минутой. Вероятнее всего, Саске даже обкончается по самое не хочу и без проникновения, пока вымученно стонет от того, насколько жёстко Итачи трахает его рот. Он инстинктивно ощущает на себе изучающий взгляд и выпрямляет спину, чтобы его рассмотрели во всей красе, чтобы сожрали этим взглядом снаружи и изнутри. Саске нисколько не сомневается в том, насколько развратно он сейчас выглядит и специально приподнимает голову, не позволяя Итачи хоть на секунду отвезти взгляд. Омега этого и не делает, он скользит взглядом по острым чужим лопаткам, стройной талии, жилистой шее и почти незаметному контуру острой линии подбородка, который уже успел не раз тронуть. Саске хмурится и глушит очередной рвотный позыв, когда Итачи, теряясь, входит в него до самых яиц и принимается выписывать бедрами неровные круги так, чтобы головка в чужом горле прошлась по каждой выступу и тому самому язычку. Омега несдержанно стонет. Его члену горячо и мокро, настолько приятно, что даже не хочется прекращать происходящее, но он чувствует, что скоро кончит. Итачи задаёт свой темп, ускоряясь, он наслаждается шелковистостью черных локонов, спутавшихся на самой макушке, не позволяя альфе отстраниться от своего члена. Он наслаждается жалобным стоном и тихим мычанием Саске, которого распирало от желания кончить, — омеге не было нужды стягивать его штаны, чтобы убедиться в этом. Вытягивая длинную ногу, он давит на чужую промежность носком ботинка, толкая твердую головку к гортани, из которой вырывается сдавленный скулеж. Поощряя реакцию альфы, Итачи давит сильнее, даже подошвой обуви чувствуя, насколько влажно и липко в его боксерах. Его губы растягиваются в ухмылке, после которой он добивает Саске, проникая в горло до конца. Саске кончает без стимуляции, от минета. Который он сделал Итачи. Альфа давится и задыхается, но ни он, ни Итачи происходящего прерывать не собираются. Омега прекрасно знал то самое выражение лица, с которым его партнёр кончает, как именно он стонет и когда конкретно, он бывает близок к оргазму. Из его рта льются слюни — они словно собираются на стальных бёдрах в лужи, — и Саске громко кашляет, когда его всё же отпускают и дают ему возможность вытащить член из горла. — Твои навыки действительно стали хуже, нам придётся долго и упорно работать, звёздочка. Саске улавливает намек и, усаживаясь удобнее, послушно открывает рот, который норовит уже порваться. На сей раз, омега методично долбится в просторное горло, расслабленное лишь для него одного. Комнату наполняют звуки толкающегося в глотку члена и влажного, аппетитного чавканья. Держится Итачи теперь не так долго. Он грубо одёргивает от члена Саске, тянет за волосы назад, выставляя на показ красное, измазанное предякулятом, наполовину видное лицо. Отпрянув на шаг, Итачи принимается рвано и безбожно быстро надрачивать прямо над чужими губами. Уловив примерно ситуацию, альфа начинает удовлетворенно мычать, ожидая порцию горячего семени, и высовывает язык, подлавливая алую головку в рот. Итачи громко стонет и кончает бурно и туго. Он пачкает Саске щёки и нос и, не отдышавшись, бесстыдно размазывает свою сперму по всему его лицу. Саске нашкодившим котёнком подставляется под чужие пальцы, скользящие по губам и подбородку, и глотает то, что попало ему на зубы, с тем же аппетитом, с каким пару минут назад отчаянно отсасывал. — Хороший мальчик, слижи всё до последней капли, ты ведь хочешь кончить? — Хочу, пожалуйста. — бормочет в ответ альфа, у которого челюсть будто была готова отпасть. Сперма стекает вниз, куда-то под линию челюсти, и капает на ноги и пол, — и ему бы совсем не помешало умыться и привести себя в порядок, но он лишь облизывается. Чувствуя себя ещё унизительнее, он опускается перед омегой, тычется носом по наитию, стараясь определить по запаху феромонов, куда же капнула сперма. Итачи, делая два шага назад, безучастно наблюдает за чужими жалкими попытками и усмехается. — Саске, иди ко мне. Я хочу чтобы ты дополз. Саске, поднимаясь с места, чувствует как затекла спина, а верёвки сильнее натерли его нежную кожу. Он стонет от боли по всему телу и невнятное что-то бормочет, стараясь найти омегу по запаху. Он тычется лбом, прислоняясь к ногам Итачи, обтянутым классическими брюками, нежность которых чувствует, прижимаясь щекой. Основание его шеи накрывает тяжёлая рука омеги, вынуждая подняться с места с затёкшими и дрожащими ногами. Пальцы Итачи осторожно сдавливают выступающие сухожилия, вызывая лёгкое удушье. Лицо Саске тут же заливается характерной краснотой, он хрипит от боли, когда принудительно отрывают с места. Он прикрывает глаза, отдаваясь полностью любимому ощущению — когда недостаточно кислорода, тело прошибает током и весь мир расплывается перед глазами, а любое прикосновение подталкивает к болезненному возбуждению, отдающим в паху. Итачи собственнически хватает Саске за талию и вынуждает его слегка прогнуться назад, чтобы тут же испробовать сладость белоснежной кожи длинной шеи. Он толкает альфу лицом к столу, вынуждая того призывно выпятить задницу, которую тут же окидывает взглядом. Саске чувствует крупные ладони на боках и охает. К его спине плотно приближается широкая, крепкая грудь, сквозь которую отчётливо ощущается бешеное биение чужого сердца, отчего он облизывается и, вздыхая, мутно смотрит куда-то вниз. Итачи кладет подбородок на его плечо, цепляясь за его штаны, которые тут же резким движением стягивает вниз вместе с нижним бельем. Омега, убедившись, что член Саске снова начал твердеть, касается его мокрой головки кончиком пальца и зарывается носом в его затылок. От этого Саске шумно выдыхает и хочет испуганно зацепиться за чужие плечи, но вместо этого сжимает край стола. Подкашивающиеся ноги его держать больше не могут. Итачи продолжает нежно потирать верхушку чужого ствола. Он возвращается к горячей шее с короткими поцелуями и надёжнее придерживает Саске за талию свободной рукой, чтобы тот окончательно не упал навзничь. — Б-больше не могу, прошу. Омега мгновенно опускает взгляд и голодно смотрит на чужое чистое отверстие, в котором красовалась анальная пробка. Она смотрелась в нём невероятно пошло. Не отказывая себе в удовольствии, Итачи вынимает её под недовольное мычание альфы, покорно лежавшего под ним. Теперь же, чужое отверстие жалобно и часто сжималось от явного предвкушения, от чего Итачи облизывается, практически невесомо касаясь светлой расселины. Как зачарованный, он резко проникает двумя пальцами в Саске, желая заменить пробку собой. Итачи тягуче раздвигает фалангами тугие стенки и даже чувствует, как закатывает глаза альфа от того, насколько же ему хорошо чувствовать что-то внутри себя. Его пальцы длинные и тонкие, а потому проходят глубоко и упираются в простату довольно скоро. Омега напряженно следит за тем, как исчезают его пальцы внутри. Протяжные стоны доходят до кончиков ушей, Итачи тянется за пробкой, и голова его от этого мгновенно пустеет. Ему хорошо просто от осознания того, что этот альфа с мокрой жаждущей задницей готов принять в себя всё, что он предложит и с благодарностью. Итачи берёт пробку в рот и громко сосёт ее, специально причмокивая при этом, чтобы Саске слышал каждую деталь своеобразного представления. Альфа, замерев, не двигается, вслушиваясь. Ему так хотелось посмотреть на растянувшиеся вокруг предмета губы и подтянуться за сладким поцелуя, которого ему теперь страшно не хватает. Широко раскрывая рот, Итачи снимает блестящую пробку с языка. Он лижет напоследок самый кончик, чтобы оставить на нём мокрую ниточку слюны, и, ухмыляется сплошь красному Саске, который уже знал что вытворяет его партнёр. Омега вставляет пробку обратно — она резко втягивается под адским давлением плотных стенок и издаёт громкое чавканье из-за слюны, до этого специально оставленной на ней. Итачи толкает ее глубже и, похлопывает свободной рукой по раскрытой на показ заднице, получая жалобные всхлипы. Единственное, что ему сейчас хочется сделать, — до громких стонов трахнуть Саске этой крохой, которая, к сожалению, никогда не заменит его горячего толстого члена, но он продолжает отчаянно сдерживать желание наконец подрочить на всю эту красоту. Вновь ухватившись за основание пробки и, слегка вытащив, Итачи вгоняет ее обратно. Спальню наполняют два тихих стона. Омега заметно ускоряется, когда чувствует собственный потирающийся о грубую ткань штанов член, головка которого оставляет пятна смазки на ткани. Он дышит тяжело и часто, прокручивает пробку в отверстии и любуется тем, как изящно прогибается в пояснице альфа, отчаянно стараясь не свалиться на пол. Сейчас Итачи может сосредоточиться только на мокрой пробке в чужой заднице. А Саске, закидывая голову назад, протяжно стонет: — Ещё, пожалуйста, ещё! Даже если они не видят лиц друг друга, прекрасно знают, что те наверняка искажены в невероятном наслаждении. Омега целомудренно целует обнажённое плечо, сплошь покрытое потом. Саске хватается одной рукой за шею Итачи позади и тянет его ближе к себе. Он совсем не отдаёт себе отчёты в действиях, задыхаясь от беспрерывных стонов. Итачи кусает альфу за скулу, оставляя на ней почти незаметный красный след. Он трахает его пробкой быстрее, не придерживаясь какого-либо темпа, и, вновь опуская ладонь вниз, грубо сжимает твердый член у основания. Итачи оттягивает крайнюю плоть от головки и плавно, совсем дразняще дрочит, водя кольцом ладони запредельно медленно и туго. Саске мгновенно сходит с ума от этого. Излишняя стимуляция, состоящая из долбящейся в его простату пробки и играющихся на члене пальцев, доводит его до опасной грани, к которой он так старательно шёл последние несколько минут. Объятый страстью, омега хватает Саске за волосы и вынуждает его невероятно прогнуться на чертовски неудобном столе. Альфа распахивает рот и безвольно втягивает в себя пробку, её кончик упирается в жгущую нутро простату, а потому он безуспешно опускает взгляд на собственный ствол, который всё ещё продолжают надрачивать. Итачи ускоряется и, видя бурно дрогнувшие чужие бёдра, глубоко целует его шею с особой жадностью, получаю в ответ оглушающие стоны. Сперма, горячая и вязкая, пачкает ладонь омеги и попадает на одежду, принимаясь торопливо стекать куда-то вниз. Итачи вынимает из партнёра пробку и убирает руку, прежде вытирая её об и так грязный шёлк. — Развяжи, пожалуйста, мне больно. Итачи хмыкает и тянется к Саске.

***

      Ресторан дышал теплом, но Саске оставался холодным. Мягкий свет стеклянных люстр отражался в полупустых бокалах, сервированные столы были идеальны до абсурда, а воздух напоминал собой сладкую вату: тёплый, приглушённый, пропитанный терпкими нотами ванили и кофе. Альфа безразлично скользил взглядом по экрану телефона, не вникая в бессмысленный поток информации. Его пальцы двигались автоматически, а мысли рассеянно кружили где-то в стороне, будто пыль, поднятая чужими шагами. Микото и её будущий муж беседовали непринуждённо, в голосе матери звучало радостное волнение, а Фугаку отвечал ей сдержанно, но с лёгким оттенком тепла. Казалось бы, идеальная пара. Чужие люди, которые вдруг решили сплести свои жизни воедино, уверенные, что этого достаточно. Саске слушал их вполуха. То, что мать решила выйти замуж, его не интересовало. Слишком взрослый, чтобы ревновать, слишком отстранённый, чтобы испытывать какие-то эмоции по этому поводу. Всё это было фоном — незначительным, проходящим, ненужным. До тех пор, пока в ресторане не раздался звук открывшейся двери. Он почувствовал раньше, чем увидел. Что-то в воздухе изменилось, невидимая волна прокатилась по пространству, задевая чувствительные рецепторы. Альфа ощутил слишком знакомый, донельзя отчётливый и невероятно приятный запах. Саске не сразу поднял голову, он заставил себя сделать это медленно, ибо заранее знал: встреча взглядов может стать точкой невозврата. Итачи не шёл — он скользил, как тихая угроза, облачённая в изящность. Темноволосый, с лёгкой тенью улыбки, тягучей и обворожительной, с той расслабленностью, которая обычно бывает у людей, знающих свою силу. Саске почувствовал, как что-то в груди сжалось — слишком резко, слишком глубоко. Как будто нож коснулся ребра, не пробивая, но оставляя холодный, сводящий с ума след. Итачи был воплощением смирения. Фугаку приподнялся, приветствуя вошедшего сына с одобрительной улыбкой, исполненной той сдержанной, но неизменной теплотой. — Вот и ты, — негромко произнёс он, жестом указывая на сидящих за столом. — Познакомься, Итачи, это моя невеста, Микото, а это её сын, Саске. Тон его был непринуждённым, даже отчасти гордым. Казалось, встреча носила почти ритуальный характер, и Фугаку наслаждался возможностью представить своего сына в наилучшем свете. — Итачи очень скромный, — добавил он после короткой паузы, скользнув взглядом по собравшимся. — Омега до мозга костей — робкий, послушный, стеснительный, поэтому, прошу, не думайте, что ему некомфортно в вашей компании. Мой сын очень ждал встречи с вами! Эти слова повисли в воздухе сладким ядом, проникая под кожу. Альфа почувствовал, как что-то в его сознании дёрнулось, словно резко натянутая струна. Робкий? Послушный? Стеснительный? Итачи? Саске заставил себя медленно поднять взгляд — и едва не задохнулся от возмущённого изумления. Тот, кого он знал, не имел ничего общего с образом, который сейчас пытался изобразить. Перед ним сидел не Итачи, опаляющий одним взглядом, не искусный соблазнитель с улыбкой, от которой мутнеет разум. Перед ним был тихий, скромный юноша, который выглядел так, будто любое резкое движение могло смутить его до глубины души. Какое прекрасное враньё. Саске заметил, как он несмело опустил ресницы, как бы избегая пристального внимания. Итачи сжал пальцы на краю пиджака, как бы в нерешительности и повёл плечами с показательным дискомфортом, играя роль смущённого омеги, оказавшегося в центре неожиданного внимания. Он должен был бы поверить. Должен был бы, если бы не знал лучше. Если бы не помнил, как вчера он сам изгибался под Итачи, стонал, вцеплялся пальцами в его волосы, требовал и умолял, чтобы тот довёл его до безумия. Саске ощутил, как этот же робкий омега сейчас — сидит напротив него, делая вид, что они совершенно чужие друг другу — и наполняет воздух своим ароматом. Терпким, насыщенным, обжигающим. Запахом, от которого у Саске перехватывало дыхание. Какого чёрта ты делаешь, Итачи? Похоже, омега действительно вёл свою игру: тонкую, изысканную, опасную. Он притворялся тем, кем никогда не был, и делал это с безупречной грацией. Саске должен был бы возмутиться, но вместо этого почувствовал, как внутри разгорается томительное напряжение, которое он так хорошо знал. — Да, конечно, мы обязательно найдём общий язык, — сдавленно отвечает альфа, потянувшись за телефоном. Игра, которую затеял Итачи, могла стоить им обоим рассудка. Но Саске был безотказным и послушным. Именно поэтому он лишь улыбается омеге в ответ, не сводя с него взгляда.