Схожести с 𝓐нгелом

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру.

Книга Екклезиаста, или Проповедника 3:1-8

А в-третьих, дождь сегодня лил, ну, по-другому как-то. Капли сбрасывались с небес словно пытаясь прошептать что-то в своём мимолётном полёте. В сероватой же пыли, танцующей по ледяному ветерку, в хрусте древесины старинной церкви и даже в мягкости жёлтой травы чувствовалась некая тревога, будто бы вся унылая округа нетерпеливо выжидала чего-то. Как священник Достоевский ощущал эти метаморфозы физически: в зуде в коленях, в невозможности вздохнуть полной грудью, а также в нехарактерной себе неусидчивости. Менее удивительные изменения произошли в его так называемой “душе”, которая сегодня то и дело будто бы пыталась улетучиться куда-то. И, на удивление, даже не особо далеко. Фёдор решил проговорить в голове список из всех странных душевных ощущений что он испытал сегодня. Пункт один и пункт два, к сожалению, пришлось мысленно перечеркнуть, так как “нужно зашить ту белую майку с кружевным декольте” и “надо бы сегодня протереть иконы” на удивление не являлись полноценными пунктами в данном списке. — Святой Отец! Из помещения вышел мужчина с выкрашенными сиреневыми прядями и красивыми голубыми, перекрытыми маджентовыми линзами очами. Он, хоть убей, не заметил перемен в погоде, зато с лёгкостью заприметил необычное для священника поведение. Оно началось не сегодня, и нет, даже не вчера. Даже не целых сорок три часа назад. Прошли недели с тех пор, как Достоевский стал тише, задумчивее. Он реже действовал и чаще думал, порой забывал перекрестить еду перед ужином, а порой даже перед завтраком. И сейчас, да, именно в этот самый момент, Сигма видел в мужчине кое-что до боли знакомое, до неприязни родное: страх. — Святой Отец, я это, какао вам приготовил. Давайте войдём в помещение, пожалуйста, на улице холодина. Вы замёрзнете! Фёдор отозвался лёгкой обнадёживающей улыбкой. В области его лика сформировалась морозная дымка, ещё больше подтверждающая слова Сигмы. — Благодарю. Пойдём внутрь. И таким образом взор священника покинул и луга, заросшие душистыми подснежниками, и видневшуюся вдалеке гниющую деревушку N, и даже прохлада небес, так как единственные окна в этой маленькой деревушке были укрыты множественными витражами. А какао, всё-таки, был очень вкусный. Со временем и майка с кружевами была зашита, и даже иконы все были чисто-начисто протёрты (за это спасибо Сигме). Служба закончилась в два часа ночи, час назад. Они даже пускали разноцветный салют для самых маленьких (Фёдор ненавидел салюты, но его так называемая супруга Агата убедила того, что современное поколение такое одобрит). Ночь удалась холоднее прежнего, но даже пусть и так, Сигма с Фёдором всё равно вышли наружу, дабы полюбоваться первой, но уже далеко не единственной звездой на небесных просторах. Людей больше не осталось, деревушка дремала в ожидании утреннего причастия, утреннего начала. Лишь только голуби, именно голуби почему-то летали вокруг да около. И они курлыкали своим размахом крыльев и всей сущностью своей курлыкали. — Держите, Святой Отец, а то совсем замёрзните. Тут же на плечи вечно мерзнущего тощего брюнета была накинута дублёнка фазанового оттенка. Стало теплее. Намного теплее. — Ты, Сигма, молодец, что убрался сегодня, но надо бы нам разделить обязанности. — Н-не стоит, право! — Я не могу позволить тебе выполнять всю работу в церкви, Сигма. — Фёдор, вы не понимаете! — более страстно, чем обычно подал голос юноша.

***

Двадцать восьмого мая, ровно тысячу сто шестьдесят и шесть дней назад, во время возвращения в родную деревню после поездки Кристи в Сибирь, священник заметил на платформе потерянного паренька с большими испуганными глазами. Прямо как у оленя! И взгляд парня выражал такую неимоверную безысходность и отчаянье, что добродушный мужчина просто не мог не подойти к тому. — Вам нужна помощь. Это был даже не вопрос. То были первые слова, которые мог вспомнить Сигма за всю свою жизнь. Потому что жизнь он вышеупомянутую совсем-совсем не мог вспомнить, как бы сильно он не старался. И с того самого дня Сигма (как он сам себя назвал) уже как три года живёт при церкви. За это время гость выучил все молитвы, имена всех Святых и даже русский успел выучить очень даже хорошо, пусть местами и создавался эффект “заикания” в связи с его недостаточным знанием слов и их произношения. По земле, именно почему-то по земле грешной, пробежался ветерок, будто бы расстилая травинки по ней в излишний очередной раз.

***

— Я понимаю очень даже хорошо, Сигма. Но- — Отец Фёдор! — перебил старшего Сигма. — Смотрите! Это… это падающая звезда!? — то ли спрашивая, то ли восклицая вскрикнул юноша облокачиваясь на ветхий забор построенный вокруг маленького садика с давно уже увядшими розами. Ответом тому было лишь молчание. Священник просто напросто стоял с открытым ртом, разглядывая высь. Он знал что это. Он ждал его. Его, падающего прямиком на церковь. На них. — Сигма, бежим! С этими словами брюнет схватил Сигму на руку и вихрем потащил того в сторону раскинувшегося неподалёку леса. Могучие стволы, тянущиеся к самому небосклону проросли в каждом метре леса, но даже такие знатные, толстые ветви пошатнулись когда случилось это. На землю свалилось неизвестное тело. Свалилось неизвестное тело на землю прямо перед входом в храм, и не одного звука не издало его падение, не один заяц, не один ёж не потревожился даже взглянуть в сторону храма, разве что два зяблика и одна пеночка-весничка, испугавшись дуновения ветра и хруста веток, улетели куда-то вдаль. — Это…что? Достоевский всё ещё хранил молчание. Не только из-за того, что тому нужно было перевести дух, подобно грешникам после причастия. Он боялся растерять тот мгновенный покой, наставший на его душе после вида целой церкви и лишь какого-то неизвестного существа, незаметного в ночной мгле. Прождав пару мгновений, которые каким-то образом превратились в минуты, и убедившись что опасности, кажется, нет, Фёдор решил подать голос. — Сейчас узнаем. Бдительно и медленно оба мужчины начали приближаться к фигуре, которая всё больше напоминала человека. Звёзды демонстративно начали светить намного ярче, подобно прожектору в каком-то никому не нужном театре, где актёры продолжают играть даже без зрителей. — О Господи! Вскрикнул мужчина, забыв обо всём, и тут же перешёл в бег, окончательно узнав в госте кого-то дышащего и, соответственно, ещё живого. Сигма был не уверен в данном решении, но всё же решил побежать следом за священником. Добравшись до человека (?), мужчины наконец-то смогли рассмотреть ночного гостя. Это был парень лет двадцати-двадцати пяти. Голову его украшали пушистые, словно перья волосы русого цвета, а на прикрытых глазах, подобно утреннему инею расли белоснежные ресницы. Мужчина был полностью обнажён, что открывало вид на его молочную кожу и мускулистое тело на котором не было не единой царапинки даже после падения с небес. Но самое приметное в фигуре были…крылья. Самые настоящие крылья! — Он… — Ангел, — догадался Фёдор.

***

Свобода. Обычное слово из семи жалких букв. Может ли у механизма быть свобода? Может ли механизм думать? Может ли механизм… Решать? Может ли существо, подобное роботу, подобное инструменту, подобное оружию, или машине иметь сознание? В тот день он летал. Зачем? Он не знал. Почему? Тоже ноль. Но летал он зачем-то и явно почему-то. Подобно судьбе, которая в своей привычной сути либо есть, либо её нет. Летал он в районе Браславщины. Пролетал над лесами и озёрами, любовался небесами. Где он совершил ошибку? И совершил бы он её снова, если бы он мог вернуться обратно? Где он совершил ошибку...? Возможно, там, где он имел наглость подумать о том, какие же всё-таки красивые они, озёра… Это была мысль. А что тогда было сознанием? Наверное, то, когда он решил, что совсем не хочет считать озёра красивыми.

***

Ангел проснулся в районе двух утра, и в районе четырёх утра он наконец-таки поднялся с белого парчового дивана. Флигель был незначительного размера, совсем маленький даже: одна кухня, одна кладовка, один санузел и две жилые комнаты на втором этаже. Аккуратно занеся мистического гостя в пристройку, Фёдор и Сигма решили по очереди караулить того. Вот так, собственно, Николай и нашёл младшего: храпящим на холодном полу. Ангел издал звук, похожий на удивлённое мычание, осматривая знакомую, но такую неродную форму жизни. Мужчина напевал себе под нос, пока его тонкие руки аккуратно танцевали вокруг разноцветных прядей человека, внимательно изучая его прямоугольную форму лица. Пронзительный удар молнии отвлёк блондина от своего важного дела. Он встал, и он пошёл, и он вышел на улицу, осторожно открыв тяжёлую дверь. Шёл дождь. Как и ожидалось, шёл дождь, и ещё было так долго до рассвета. — Тук-тук-тук. Подражал ангел частицам дождя, опадающим, подобно осенней листве на порочную землю, на камни, на деревья, на листву. Он вытянул левую руку и позволил влажной разбавленной прохладе опасть и на него, окутать всё его тело. — Ту-ту-ру… В небесах вновь зажглись волоски молнии, они осветили весь небосклон в пёстрый, но такой бледный цвет. Картина на фоне рая была похожа на раскол. “Так вот какая она… буря с земли”, — подумал Николай. Ангел никогда раньше не спускался на Землю, только однажды, только единственный раз, только в тот день. — Воу. Коля спокойно повернулся на неизвестный источник звука. — Агата Кристи, не так ли? Очень приятно, можешь называть меня Николай. — Когда Федя сказал, что они с зайкой нашли ангела, я не поверила. Но и ты вправду явно не человек. Без обид. — Я не способен испытывать чувства обиды, Агата. Могу ли я— — Слушай. Тебе правда нужно что-нибудь накинуть на себя, не очень-то прилично разгуливать тут голышом, знаешь ли. — Я— — Так, Федя спит очень крепко, когда принимает свои таблетки, так что его мы вряд ли разбудим. Пошли в мою комнату, я найду для тебя что-нибудь. Пойдём-пойдём! И с этими словами Агата Кристи схватила гостя за руку и повела того внутрь помещения. Её бордовая ночнушка совсем промокла и теперь неприятно прилипала к телу. Но женщину, кажется, не беспокоил дождь. — Почему ты вышла? — Я? А, ну, я часто просыпаюсь посреди ночи, и как только вспомнила, что эти оболтусы решились караулить тебя, так сразу поняла, что оба сто процентов как давно уже храпят себе мирненько и видят разноцветные сны. Вот и вышла на поиски так называемого ангела. Слова “так называемого” слегка задели Николая, но он не подал вида. Ангел ненавидел прикосновения, но тот всё же решил потерпеть крепкую хватку Агаты, надеясь, что скоро он вновь сможет уединиться со своими мыслями. В конце концов, таковые имелись у него впервые. — Вот. Это наша комната с Федей. Чувствуй себя как дома, так сказать. Такс, чтобы на тебя накинуть?.. Женщина чёркнула спичками и зажгла парафиновую свечу в серебряном подсвечнике. Пока Агата копалась в шкафу, Николай осматривал тощую фигуру, лежащую на диване. В темноте нельзя было разобрать черт его лица или цвета волос, но ангел прекрасно знал, кто это — Фёдор Достоевский, 43 года, святой отец. Больше Коля ничего не знал, он не был серафимом. — Вот! Держи! Агата протянула ему белое платье в пол, чем-то напоминающее ханьфу династии Тан. — Мне это не нужно. — Нужно, давай надевай! Прости, что платье, конечно, у меня другой одежды нет, а одежда Федьки на тебя не налезет, ха-ха. Ангел послушно кивнул и решил не спорить с дамой. Он накинул на себя одеяние, подметив, что на удивление текстура платья была довольно приятной и даже нежной. — Спасибо, А— — Не стоит, родной. Ой, тебе, наверное, холодно! Вот, держи! Несмотря на слово “держи”, Агата ничего Николаю не протянула, а лишь закрутила того в плед с изображением “Винни Пуха” в окружении пчёл. — Ой, ты же, наверное, ещё и голоден! Сейчас я что-нибудь тебе принесу! Не успел Николай подметить, что вообще-то ангелы не нуждаются в еде, как Агата уже бросила (буквально бросила) свечку на стол и скрылась за межкомнатной дверью. Колю совсем не устраивала жестокая и беспощадная судьба быть шаурмой, поэтому, стоило двери закрыться, как он тут же выпутался из тесных объятий тёплого пледика и на цыпочках осторожно, чтобы не разбудить Фёдора, начал бродить по маленькой комнате. Окошко, тумбочка, двуспальная кровать и большой письменный стол со шкафом, набитым книгами и различными безделушками: бюст Пьерро, шкатулка, сломанная кукла, сплетённая из ивы фоторамка. Николай взял свечу со стола и осторожно поднёс ту к порванной фотографии. На ней было видно разве что двух девушек в длинных платьях. Походу друзья, походу выпускницы (при таком плохом освещении было трудно рассмотреть лица). Он поднёс свечу к книгам и быстро пробежал по ним глазами, рассмотреть названия было нельзя, а вот некоторые фамилии — можно. — Селин, Симона де Бовуар, Симпэй… Шёпотом читал Коля. — ...Эдогава, Кант...