Who laughs last?

Спустя три (или даже... девятьсот девяносто три?) часа за рулём Лололошка почувствовал, что весь его водительский опыт закончился ещё на границе города. Пейзажи за стеклом, каждый - словно отдельный мир, становились всё отчуждённее, всё страннее: города-призраки, в которых больше никогда не закипит жизнь; выжженные солнцем пустыни, словно размалёванные цветами заката неведомым художником; какие-то забегаловки, одна даже как-то слишком напоминала тот самый дайнер; храмы неизвестным божествам, подсвеченные в ночи загадочным, неоново-призрачным светом; каньоны, вырезанные в скалах реками, которые так давно перестали существовать, что Лололошка даже сомневается, мог ли он их застать хотя бы в детстве; огромные кратеры, чадящие до сих пор - ха, да Силанхве ещё повезло, что осколки были гораздо меньше и город не сожгло дотла! Фары перестали работать где-то на четырёхсотой миле. Плевать на непривычно мрачную ночь - педаль в самый пол, ни на каплю не сбавляя темпа. Окно бы ещё открыть, чтобы бешеный ветер дул в лицо, мешая дышать, но тогда вдохнуть ему будет тяжело по совсем другой причине. Странные слова его галлюцинаций повторялись, повторялись, повторялись в его голове, мешая сосредоточиться, поэтому он всё следил за белыми полосами по краям дороги, длинными, бесконечными, непрерывными, до самой дали. Он мчал так, словно за ним гналась сама смерть. Над его головой, в такую уже непривычно ясную ночь, сияло такое количество звёзд, что это число было ужасающе просто представить. Вселенной было плевать на его чувства. Что вообще её может интересовать, если она ни к чему не стремится? Лололошка попытался глядеть на дорогу впереди. На горизонте, нарушая холодное безразличие неба, закипала огромная гроза, тёмная и тяжёлая; она кишела постоянно мигающими, совсем как лампы в бункере, молниями, словно многоножка - лапками. Даже одного вида этого зрелища хватало, чтобы в груди всё сильнее разрасталась щемящая пустота. То, чего он ещё никогда так остро не чувствовал. Испытывая нечто среднее между благоговением и ужасом, Лололошка продолжал следить за бесконечно длинными белыми линиями. Нервная улыбка тронула его губы против воли. Лололошка попытался включить радио, в последней надежде поймать хоть один сигнал цивилизации, но всё, что ждало его - белый шум, искажённые частоты и жалкие обрывки зацикленных, механических фраз. Он попытался его выключить, но регулятор треснул прямо в его пальцах, и громкость достигла извращённого максимума, играя так невыносимо громко, громче любых сирен, лишь усиливая балаган в его голове. Его руки сильнее вжались в руль, а нога грозилась пробить дно машины - казалось, педали было уже больше некуда двигаться. Шепча какую-то бессмысленную молитву сквозь стиснутые зубы, Лололошка вновь сосредоточился на беге длинных белых линий. И он захохотал во всё горло. Силанхва осталась далеко позади, и он мчал в далёкую бесконечность по пустому шоссе. В груди всё жгло - его Искра вот-вот грозилась взорваться, догореть, как звезда, оставив лишь чёрную дыру после себя. Наверное, он впервые почувствовал себя кем-то чужим сейчас, только-только после того, как обрёл себя заново. В конце концов, вся его жизнь была лишь бесконечно длинной дорогой к этому моменту; его мемуары были бы захватывающими, но ни сам Лололошка, ни кто-либо другой были бы не в силах рассказать его историю полностью. Да и был ли смысл пытаться это вспомнить? Прошлое нельзя похоронить, оно само вернётся, настигнет в самый неожиданный момент. Уж он-то знает. — Не думаешь остановиться? О, а теперь галлюцинация Джона решила почтить его своим присутствием. — Знаешь, даже забавно, - даже не поворачиваясь в сторону пассажирского сиденья, задыхаясь от смеха, ответил Лололошка. - Даже когда я остался один во всей вселенной, всё равно кто-то пытается указывать мне, как жить, даже если это моя же голова. Джон хмыкнул в ответ и уставился на дорогу, в будоражащую пустоту. — "Ничто не вечно под луной", как народ когда-то исковеркал слова поэта. Даже жизнь Вселенной конечна, что уж говорить о каких-то там... Первых. И он снова остался один. Финал этой поездки в один конец близок, значит. Лололошка наконец-то перестал смеяться. Действительно, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Но если никто не живёт вечно, то кто же?.. В отражении лобового стекла вспыхнули ослепительно-белые глаза.