Sweetness, sweetness I was only joking
When I said I'd like to smash every tooth
In your head
Оружие брошено, руки заведены за опущенную голову, – всё, что они вынуждены сделать, когда противоборствующая сторона имеет преимущество запасных магазинов в карманах. Колени упираются в фиолетовый пол: такого же цвета весь тесный закоулок с лестницей, по которой разносится стук неспешных шагов. Ки Хун проклинает этот злосчастный лабиринт – путающиеся ответвления, в никуда ведущие двери, подъёмы и спуски. На первых порах эта пёстрая обстановка так ловко дурачит их – невольных игроков, и как бы он ни надрывал горло, пытаясь предостеречь, численность на таблоиде поползёт вниз. Единый, выверенный временем сценарий, повторяющийся непозволительно долго
— Игрок 456, — низкий, синтезированный голос прорезает повисшую тишину.
Ки Хун поднимает глаза, и вместе с тем гнев внутри него вздымается, вытесняя горечь утраты. Участники открыты для них, как на ладони: имена, долги, и, захоти они копнуть глубже – вся их жизнь. Но даже развернув – пусть и недолгое – восстание против системы, он продолжает быть для неё только тремя цифрами. Порядковым номером, как лошадь на скачках.
— Вам понравилось играть в героя? — дуло пистолета смотрит в лоб Ки Хуна.
Скулы сводит, и он тянет воздух сквозь зубы, вглядываясь в плотную сетку, скрывающую чужие глаза. Ненависть уводит его к неосуществлённым мечтам.
Голыми руками вбить эти чёрные грани в то, что прячется в их тени, помочь маске окончательно врасти в этого ублюдка. Личность исчезнет, останется лишь оболочка поставщика для развращённых властью и деньгами зверья. Вовсе не человек.
— Смотрите внимательно: вот последствия вашей маленькой игры.
Оружие кренится в сторону. Растерянный Чон Бэ переводит взгляд на своего друга.
Этот жест – оглушительная пощёчина, не сравнимая с напоминанием о его некогда бедности после очередного проигрыша в ттакчи. Осознание бессилия приносит страх, уже не за себя, но своего
лучшего друга. Они беспомощны, всегда были, ожидая машину в назначенное время; выбирая кружок или крестик; вступая в пару с человеком, не зная, какой будет следующая игра. Ки Хун впивается взглядом в этот прямой намёк. Обречённость за считанные секунды, в которые он должен успеть что-то предпринять.
— Стойте! — голос надрывается, он рвётся вперёд. — Дайте мне минуту!
Солдат делает шаг, MP5 предупреждающе тычет в затылок.
— Прощаться следовало заранее.
Треугольникам плевать на слёзы и мольбы, кругам – на расстрелянные тела в уродливых гробах. Квадраты отдают им команды. Иерархия безропотной службы, контролирующая “в дисквалификации все равны”.
Если ты не основатель, присоединившийся к этой бойне из сытой скуки. Ки Хун знает, что ему нечем возразить, нет смысла умолять. Единственное, что остаётся, – это торговаться, пока он и Чон Бэ ещё дышат.
— Минута, чтобы поговорить с вами! — повторяет он, и дуло сильнее давит в череп.
Чёрная рука взметнулась вверх, отдавая приказ подчинённому. Давление оружия исчезает.
— Поговорить или переубедить? — маска снисходительно чуть опустилась к нему. Пистолет не поменял курса.
Ведущий – так его называл Джун Хо. Так он зовётся среди всего этого бесчеловечного сброда. По зданию спрятаны отсеки: одиночные камеры солдат, крематорий, дополнительные комнаты, в одной из которых проворачивали грязное дело с продажей органов. Наверху – командный пункт, личные комнаты лидера.
«Что там было?» — Ки Хун внимательно вглядывается в лицо молодого парня. Возможно, слишком молодого, чтобы лезть в подобные места, но достаточно удачливого и ловкого, чтобы выбраться из них.
«Всё, что нужно, — Джун Хо смотрит устало, не выказывая энтузиазма на вопрос. Говорит, словно самому себе: — Есть архив с перечнем имён всех игроков и победителей прошлых игр».
«И как это выглядит?» — Ки Хун нервно переминает фаланги пальцев. Ему требуется вытянуть из него хоть что-то, раз он намеревается попасть туда.
«Как дешёвая декорация к маскараду», — в ответе нет злобы. Только констатация факта.
Шоу – вот почему они здесь. Если ему позволят говорить, он сделает это своим главным аргументом.
— Прошу, дайте мне шанс, — он всё же умоляет, пытаясь скрыть отвращение.
Маска остаётся на своём месте. Никто не двигается, Чон Бэ будто и вовсе перестаёт дышать. Со всей имеющейся выдержкой Ки Хун старается не смотреть на друга. Не дать им вспомнить, для чего затевает это. Пустить песок в глаза.
— Время пошло.
Надежда, что ему дают – всего одна капля для иссохшего горла. Лучше, чем ничего.
— Вы правы. Я проиграл. Но подтверждать это подобным способом – лишь убытки, — он всё же переводит глаза на Чон Бэ. Всего на секунду. — Больше мы не представляем угрозы… — он поправляет себя: — Никогда не представляли. Камеры отключены. Есть ли смысл добивать нас, если можно вернуть в игру? Многие выбрали продолжить, но их борьба – обычная грызня за деньги, где каждый сам за себя. Связи между теми, кто хочет уйти, доставят больше удовольствия для зрителей.
«Кто это был?»
«Они скрывают лица за масками животных: vip-гости, спонсирующие игры. Наблюдают по камерам, затем приходят поглазеть на финиш. Для них эта бойня – развлечение, — Джун Хо невесело хмыкнул. — Мне удалось взглянуть на одного из них при... неудачном стечении обстоятельств. От пантеры и следа не осталось».
— Неужели вы забыли, игрок 456? В конце каждый будет сам за себя.
Он слышит скрытую усмешку и пытается выкинуть из головы то, что отчаянно пытается забыть
искупить.
Ки Хун стоит на краю, прекрасно понимая, что балансирует здесь не один. Женский бездушный голос из динамиков давно огласил номера тех, кому уже не поможешь. Но всё ещё остались люди, которых он повёл за собой, а также те, кто ждёт их, и в жилом зале, и за пределами игр. Он должен уговорить Ведущего со всеми его прихвостнями опустить оружие. По крайней мере, сейчас.
— Всё это только моя вина, — он не знает, что находится под этой грёбанной маской. На что следует давить. Смирение, вероятно, будет самым оптимальным решением. — Не убивай их в поучение мне. Убей зачинщика в поучение остальным!
Удивительно, как он всего несколько часов назад раздумывал о том, как остановить игру раз и навсегда, выбирая из двух зол меньшее, а теперь всерьёз рассматривает вариант собственной смерти.
— Ки Хун! — Чон Бэ подаёт голос.
Ведущий встряхивает пистолет, вынуждая его снова замолкнуть.
— Желаете стать агнцем на заклании, когда ваш партизанский отряд уже впустую потерял свои жизни? Не ради денег, но вашего примитивного желания мести.
Ки Хун не мухлевал, утверждая, что оставаться на одном месте – такая же смерть, медленно затягивающаяся петля на шее. Однако он и не думал о заведомом проигрыше, затаившись под кроватью и наблюдая за развернувшейся резнёй.
— Шестьдесят секунд, — раздаётся другой синтезированный голос. Чёрный квадрат, стоящий поодаль от них.
Их руки окончательно связаны. Пусть это и не будет ценой настоящего спасения, но он не может потерять ещё одного человека прямо на своих глазах. По его вине.
— Ведущий! Я сделаю всё, что вы скажете!
Он рвётся вперёд, но тут же руки солдат смыкаются на его плечах и спине, слишком сильные, чтобы он мог супротивиться, когда его укладывают лицом в пол. Новый ракурс с трудом позволяет взглянуть на эту сволочь. Ки Хун выворачивает шею и извивается, как змея, пытаясь вернуть себе возможность следить за чужими движениями.
Приклад бьёт его в висок.
***
Герой, герой, герой. Ин Хо снова ловит себя на мыслях об этом. Было так много развилок, подкинутых жизнью для Ки Хуна, путей, где он действительно мог стать спасителем. Пусть и не в таком масштабе, на который он так упрямо претендует. Помочь тому бездомному, а не ждать чудесной помощи (он с таким запалом рассказывал об этом, утверждая проигрыш О Иль Нама); сесть в самолёт (Ка Ён всё-таки получила настоящий подарок, но так ли он ей нужен без отца?); потратить деньги на что-то более ценное, нежели покупка развалюхи для прикрытия, оружия и людей (кто знает, может, пожертвовав на благотворительность, некоторые игроки и вовсе бы не оказались с ним бок о бок). Но Ки Хун – твердолоб, слишком травмированный и оскорблённый своим выживанием в куче других претендентов. По правде говоря, Ин Хо и сам до конца не понимает, как ему это удалось – выиграть.
Они оба заботятся только о себе.
После капитуляции этих самонадеянных бунтовщиков у него прибавилось дел, которыми стоило заняться. В эти планы не входило следить за стрелками часов, выжидая, когда же его неожиданный гость отойдёт от своих сладких снов.
«Я велел увести».
Треугольники еле видно переглянулись и тут же в унисон опустили головы, как побитые собаки. Ин Хо давит желание пустить им пули в лоб из чистой прихоти. В рядах сотрудников уже появились заметные проплешины.
«Вас обоих дисквалифицируют, если он не очнётся».
Маска скрывает кривую улыбку на собственную шутку – упоминание об играх и круговой поруке в одном предложении. Вряд ли кто оценит его юмор. Да и ему самому не слишком смешно.
Он вновь вышел на арену, выставив перед незнакомцами полуфальшивую историю своего прошлого, а затем убедил их следовать полусырым планам Ки Хуна. Самолично убивал персонал и портил обёртку проходов.
«Вы должны лучше обучать их, — он обращается к заместителю, — и научиться считать, очевидно».
Это напоминает об их первой встрече тет-а-тет. Теперь на более просторной территории. Камеры возвращены в строй
– экран передаёт, как муравейник отходит от шока, боязливо оживая. Ин Хо наблюдает за их копошением с интересом мальчишки, держащего увеличительную лупу под лучами солнца. Откинувшись на кресло и отложив маску
– как оно всегда и было
– он воспринимает вернувшийся порядок вещей как должное.
Ему прельщает мысль, что Ки Хун, напротив, скованный и ослеплённый, начинает врастать в эту обыденность.
Ин Хо проверяет его пульс каждые пятнадцать минут. Прикладывает пальцы к яремной вене, иногда, ради разнообразия, нащупывает стянутые за спиной запястья. Никто, особенно в их возрасте, не застрахован от богатого перечня недугов, останавливающих работу сердца.
— Продолжишь притворяться
– вызову медперсонал.
Снова заводит этот односторонний разговор, заведомо зная, что Ки Хун не ответит – физически не может. Возможно, голос Ён Иля смог бы растормошить его.
Ещё один осмотр, с головы до пят, по помятому и грязному, мало чем отличающемуся от остальных игроков, не беря в расчёт одно важное “но”. Удача распорядилась с ним крайне благосклонно, выдав то, чего он и желал, принимая участие в играх. Но вот внезапный поворот, и она иссякает. Все вернулись к прежним ролям, а борьба оборачивается напрасными жертвами.
Ки Хун угодил в капкан своей самоуверенности. Ин Хо не удивится, если тот решит отгрызть себе ногу.
Нет такой цены, которую они не заплатят.
Задумавшись, он смотрит на голову Ки Хуна и одновременно сквозь неё.
Должно быть, поэтому не сразу замечает, как она чуть качнулась в другую сторону.
Мысли плавно перетекают к более простому – нынешняя причёска довольно скучная, если вспоминать прошлые варианты. Пряди больше не спадают на лоб тёмной неряшливой волной, не переливаются ярко-красным. К последнему он почти безразличен. Люди часто отыгрываются на том, что можно отрастить или срастить к прежнему состоянию. У Ки Хуна хотя бы хватило ума заглянуть в ту вшивую парикмахерскую, а не разводить бардак в первом попавшемся общественном туалете.
Он всё равно это сделал, всё с тем же красным, пусть и в другом контексте. Даже такая обыкновенная часть, как волосы, наглядно описывает неумение этого человека ценить то, что имеет. Они были действительно хороши: густые, без вкрапления седины, несмотря на возраст.
Бокал скользит в перчатке, когда он слабо вздрагивает. Ки Хун резко приходит в сознание. Он просыпается с рваными вздохами, как от кошмара, и незамедлительным сопротивлением: дёргает запястьями, чувствуя путы; крутит головой, ощущая повязку. Ин Хо наблюдает за его тщетными попытками и забавляется, что тот никак не додумывается подняться на ноги. При таком раскладе его бы, разумеется, усадили на место, но всё же к стулу Ки Хуна никто не привязывал.
Мужчина замирает, услышав стук. Бокал опустился на стол.
— Где я? — его тон слишком требовательный для того, кто оказался в подобной ситуации.
Маска прячет лицо и голос.
— Там, куда вы так отчаянно хотели попасть, — просто отвечают ему. — Боюсь, экскурсии здесь не проводятся. Могу напомнить вам правила, игрок 456. Это пригодится больше.
— Ты правда собираешься вернуть нас в игру?
Ки Хун жадно тянет воздух через рот, сутулится и упирает пятки в металлические ножки стула. Кажется, догадывается о своей некой свободе передвижения.
— Не вы ли так любезно попросили об этом?
Ведущий бесшумно встаёт и добирается до него в один большой шаг, успевая выставить руку быстрее, чем тот подорвётся с места. Мужчина садится обратно и задирает голову, словно видит стоящего перед ним.
— Что с Чон Бэ?
— Вас волнует только игрок 390?
После случившегося речь заходит только о морпехе. Ин Хо морщится. Это до крайности раздражает. Как и повисшее молчание.
— Вам удалось съесть и фазана, и яйцо. Можете гордиться собой,
герой...— он переводит взгляд на левую ладонь и тянет перчатку. Теряет ход мыслей. — Вы задали прецедент, на который я затрудняюсь вынести приговор. Сможете переубедить меня ещё раз, Сон Ки Хун?
Язык поворачивается быстрее, чем он успевает обдумать сказанное.
Вот и всё. По стене, что он возвёл между ними со дня подставного знакомства, пошла неизбежная трещина. Ён Иль и Ин Хо – два разных человека. Что для первого помощь разношёрстной команде и безумным задумкам Ки Хуна, для другого отрицание самого существования этого имени. Номера выравнивают игроков. Возводить одного из них над всеми – грубое нарушение самой концепции. Ин Хо пошёл на крайние меры
жертвы, ради обнажения очевидной истины
него.
Не будь Ки Хун таким крикливым, то, возможно, это осталось бы только между ними двумя.
И vip-гостями, как свидетелями.
Перчатка падает на пол. Ки Хун, опирающийся только на свой слух, резко опускает лицо. Оголившиеся пальцы хватают его подбородок, возвращая наверх, указательный и большой – наминают кожу, колясь об отросшую щетину.
— Ты сказал, что сделаешь всё, что я скажу, — напоминает он.
Никто его за язык не тянул.
Он отнимает руку и отходит обратно, не торопясь, избавляясь от маски и оставшейся перчатки. Косится за спину и кладёт нарочито громко. Кресло бесшумно прогибается под его весом. Ин Хо подливает алкоголь, больше, чем требуется, но не может сделать даже маленький глоток, смешок рвётся наружу, и ему сложно сдерживаться, как и перестать ёрзать на месте. Ки Хун обездвижен в той мере, которая не позволит ему выдумать очередную глупость. Ин Хо по-прежнему кажется, что стоит моргнуть чуть дольше, и тот непременно что-то вытворит.
Он слишком долго смотрел со стороны: с камер, прорезей маски, социально приемлемого расстояния. Порой сложно поверить, что Ки Хун реален, что он по сути своей феномен, а не выдуманный приём для увеселения зрителей. От того так манит оказаться вплотную, снова очертить пальцами уставшее, слишком осунувшееся за эти года лицо. Прикосновение к раритету. Почти выдумке.
Ки Хун открывает рот:
— Выпить… — будто погибая от жажды, просит он.
Пассивность не продлилась долго. Ин Хо прикусывает язык, сдерживая слова, которыми мог бы подразнить его. В итоге не в силах сказать ничего. Вынужденная немота требует возмещения. Что ж, если он жаждет потянуть время… Ему позволят утолиться.
«Выберемся – с вас соджу».
Ки Хун вздрагивает, когда чувствует холод стекла, прижавшийся к его пересохшим губам. Вытягивает шею и жадно глотает; вгрызается передними зубами в край и клонит бокал – кубики льда скатываются в рот.
— Ещё, — просит он через отдышку. Хрустит.
Ин Хо раздражённо сжимает бокал. Стекло не поддаётся – крепкое. Дорогое. Ки Хун тоже не из слабых, и не из бедных
теперь. Однако всё ещё малобюджетен в своей точке зрения. Наивно полагающий, что непобедим, неся свою гуманистическую цель как знамя. Такой ход предсказать легче всего.
— Пожалуйста…
Алкоголизм – ещё одна связующая их привычка. Ки Хун скорее поперхнётся водой, нежели не попросит добавки. Ин Хо и сам не прочь опрокинуть стакан чистого спирта, ей-богу, когда смотрит на него. Один только скривившийся рот описывает ту грань отчаянья и нужды. Грудь тяжело вздымается, кончик языка слизывает остатки с губ… Он хочет взглянуть ему в глаза.
В те, округлившиеся, как у щенка, умоляющие его о милосердии.
Берётся за графин, но не наполняет бокал, а подносит к подрагивающим губам, поднимает выше – дорожки льются к шее, стекают под одежду. Ки Хун не отплёвывается, выдерживает напор, прильнув к горлышку, как к живительному источнику. Нога скользит в пространство между его колен, палец очерчивает скользкий подбородок, неторопливо ведёт к нижней губе. Потеря самоконтроля на доли секунды, прежде чем заметить, как раздулись щёки.
Ки Хун ловит момент, Ин Хо
– нет. Жидкость брызжет в лицо, и он успевает смежить веки, но не зажмуриться. Сильный толчок выбивает графин из рук. Громкий звон.
Глаза жжёт, рукав стирает влагу с кожи. Через мечущиеся из стороны в сторону разноцветные пятна он разглядывает барахтающегося на полу мужчину. Ин Хо действительно удивлён этим, но в том смысле, что ему хочется прикрикнуть на него каким-нибудь заборным словом, описывающим его умственные способности. Ки Хун извивается среди осколков и пытается нащупать один покрупнее. Его попытку прерывает резкий толчок вверх
– Ин Хо сжимает принт номера. В ответ сопротивляются, до того, как дуло пистолета загоняют под подбородок. Поставить его на колени тут же оказывается легче.
Пятерня зарывается в короткие волосы и клонит к полу. Ин Хо смотрит на его спину. Вздыхает, как мученик. С такими финтами стоило надеть на него наручники. Хотя, тот, очевидно, просто бы вывернул себе пальцы.
Ки Хун скалится, весь дрожит от гнева:
— Ублюдок, я нена-
Ствол оказывается в его рту быстрее, чем он успевает договорить. В сдавленном мычании ещё слышится протест – Ин Хо загоняет глубже, давит на корень языка. Голос замолкает – тянет обратно. Снова вперёд.
Вслушиваясь в рваное дыхание, пропитанное паникой, Ин Хо ощущает глубокое чувство удовлетворения. Оно расползается по всей периферии, клубится в животе и утяжеляясь в паху. Ствол тычется из одной стороны в другую, ударяясь о зубы. Не считая того, с маячком, что они вырвали.
До одури приятно руководить процессом. От этого роль ведущего села на него как влитая.
Он вынимает испачканное слюной оружие.
Ки Хун не издаёт ни звука, когда чужие губы накрывают его – ствол тесно впился между рёбер. Ин Хо тянет, покусывает и снова нежно зализывает. Язык проникает внутрь, и ему окончательно сносит голову, когда он чувствует давление, даже если это не ответ, а только попытка вытолкнуть его.
Тянет на себя, одной рукой хватает за грудки, вынуждая встать; напирает, заставляя отступить в ту сторону, которая им нужна.
Им. «Мы» – термин, который Ин Хо не использует уже слишком давно. У него не вызывает труда сказать это вслух, когда дело касается определённых вещей, но в своём сознании он ни к чему себя не причисляет.
Даже к брату.
Они оба скрывают причины стыда.
Ин Хо промаргивается, пытаясь избавиться от остаточного дискомфорта. И вправду начинает видеть яснее.
Они на кресле.
Он и Ки Хун, то есть. И само положение смехотворно, словно два пубертатных подростка, зажавшиеся в любом подходящем углу, когда приспичило. Колено упирается между длинных ног, Ин Хо раздвигает их в стороны, проходится ладонями по крепким бёдрам, больше ощущая материал штанов, нежели мышцы.
Сейчас, нависнув над Ки Хуном, он как никогда прежде жаждет причастности
взаимности. Но перед ним не его друг, не партнёр и уж тем более не любовник. Мужчина испуган, покрыт холодным потом и определённо пьян. Ин Хо чует это, проводя носом по щеке, задерживая губы на расстоянии пары сантиметров от чужих.
Это место – цветастые комнаты со спёртым воздухом – кажется, как ничто другое, должно напоминать ему о его правах и обязанностях, регламенте. Неверный шаг, превышение полномочий, и ты поймёшь, что заменим, как и все.
Они оба знают, что нужно делать, чтобы выжить.
Он загоняет ногти в кожу. Последний взгляд на налившиеся кровью щёки, опухшие губы, тяжело вздымающуюся грудь, обездвиженные под его весом ноги…
Голос рвётся наружу, но он упрямо молчит, проглатывая через ком в горле.
Ки Хун. Дезориентированный, опьянённый своей выходкой Ки Хун. Глупый, храбрый, наивный, самоуверенный, несчастный, запутавшийся, привлекательный… возбуждённый.
Ин Хо буравит взглядом чужой стояк. Двигает челюстью. Множество спонтанных идей, низменных желаний заслоняют его рациональную сторону. В этом шоу кто-то должен держать себя в руках. И всех остальных.
Работа за идею давала наслаждение, но прежнее отошло на второй план, как только Ки Хун вновь замаячил на горизонте.
Пусть это будет частью игры. Их специальный уровень. Скамейка для выбывших.
Под футболкой тепло и влажно от выступившего пота. Тело вздрагивает от холода его рук. Ин Хо очерчивает пресс, думая о том, что это было, пожалуй, единственное хорошее решение. Ки Хун зря время не терял, по утрам поглощая отчаянье, в обед гнев, а на ужин мечты о холодной мести. Высокобелковый рацион, чтобы наращивать массу.
Он наваливается как может, понимая, что вот-вот соскользнёт. Учитывая, как они выросли к своим годам (без всякого молока) – это кресло слишком тесное для них двоих. Вынимает одну руку и заводит за его затылок, пододвигая лицо ближе к себе.
Другая пересчитывает рёбра, проходится подушечками пальцев.
Смешок выходит свободно и искренне. Ин Хо смотрит на растянувшиеся в слабом веселье губы и припадает к уголку. Почти готов спросить причину. Пальцы движутся выше, тянут и мнут сосок. Улыбка гаснет, грудь закачалась чаще под его ладонью. Ин Хо ведёт по щеке к виску, целомудренно прижимается, и по стону боли понимает, что это именно тот.
Отстраняется и льнёт к шее, слизывая солоноватый вкус. Поднимается к уху. Чувствует металл.
— Мне больно, — говорит Ки Хун, без обвинения или протеста. Просто как есть.
Ин Хо смотрит на короткую царапину и разводы запёкшейся крови. Сбивается с настроя.
Ки Хун оживает, недовольно мычит и поджимает губы. Пытается пошевелить затёкшими ногами, сжатыми по обе стороны кресла. Давится воздухом, когда их резко задирают.
Прелюдия закончена. Ин Хо с облегчением встаёт, чувствуя неприятное покалывание от прилива крови в конечности. Он бы мог часы напролёт пожирать чужой рот, наминать кожу и тереться стояком. Возможно, даже кончить от этого, если бы был поборником воздержания. Но не хочет. Ки Хун неожиданно пассивен, излишне расслаблен. Вот-вот готов уснуть, если быть точнее. Им нужна встряска. Протрезветь.
Ки Хун что-то кряхтит, когда его резко тянут на себя, задница свешивается с кресла, но Ин Хо крепко держит его ноги, не давая свалиться. Обе заваливает на свои плечи и клонится вперёд, прикидывая действия.
Надеется, что Ки Хун настолько же гибкий, насколько подтянутый. Потому что Ин Хо сейчас придумывает новую позу для камасутры, не иначе.
Царапает его бока, пока пытается ухватиться за резинку штанов вместе с нижнем бельём. Тянет вверх, откидывает назад. Расстёгивает собственные. Это должно быть быстро, как передёрнуть. Разрядка. Начнёт предавать этому большее значение, чем оно есть, то они только к концу игр выйдут из этой комнаты.
Пристраивается между раздвинутых ног и практически гнёт мужчину пополам. Перекидывает одну на своё плечо. Плюёт и зажимает собственный член в имитации проникновения.
В этом и прелесть спонтанного секса – желание берёт вверх. Растворение в моменте, в мгновении страсти. Очень поэтично. И очень неудобно. Начнёшь думать, и сразу это почувствуешь, да так, что икры может судорогой свести.
Ин Хо не думает, движется. Медленно, подбирая угол. Вместо вымышленной, но не в их случае, точки удовольствия, он соприкасается с чужим органом. Уши закладывает, как при наборе высоты, слышится что-то настолько же назойливое, как просьба пристегнуть ремни, сразу на двух языках. Отмахивается от этого. Закрывает глаза. Шумно тянет воздух, как замену стонам.
Он привыкает. Толкается быстрее, пока слюна не высохла. Впивается пальцами в бёдра, удерживая всю нижнюю часть тела. Сжимает, оставляя красные пятна, позже нальющиеся в синяки. Всё по тем же местам. Не позволяет себе спуститься ниже, напомнить о том, что видел.
Гонит мысли о кровати, руках и
глазах.
Мечтает о последнем. Воображает их радостными и блестящими, грустными и потухшими. Усталыми от того груза вины, что Ки Хун сам возложил на себя. Они темнеют от гнева. Они искрятся надеждой. Плачут.
Ин Хо хочет иметь их все.
Финишные сильные толчки, ощутимо вбивающие Ки Хуна в мебель. Слышится то ли хруст, то ли писк. Ин Хо изливается.
Несколько минут остаётся на месте. Восстанавливает дыхание. Наблюдает за попыткой Ки Хуна сделать тоже самое. Ловит себя на гадкой мысли и без раздумий реализует. Голые ноги падают на пол, Ин Хо тянется вперёд. Целует.
Глубоко. Жадно отбирая необходимый кислород. Отчаянно, как в последний раз.
Но он не против второго раунда.
Руки копошатся в коротких волосах, запоминают форму черепа. Переходят на лицо – овал, каждую морщину и залом.
Наконец, он падает на него, что было ожидаемо. Виновата ли в этом усталость, положение, или же пол с креслом, Ин Хо не знает. Он смеётся. Не так, как с шуткой про фамилию, которую он до сих пор считает очень даже забавной, не взирая на реакцию остальных. Но всё-таки смеётся. Позволяет своему настоящему голосу прорезать тишину за пределами игр. Они всё ещё дышат ему в спину.
Оглядывается на экран. Видит картинку, но не слышит жужжания роя. Радуется этому, как какой-то роскоши.
Штаны по-прежнему спущены, гениталии упираются в напряжённое тело. Ин Хо встаёт. Приводит себя в порядок. Смотрит на беспорядок рядом с ним.
Крохи удовлетворения на скалистом пути. Верном пути. Ин Хо не сойдёт с него, и ему уйти не позволит.
Ки Хун ещё успеет расшататься в стержне и переломиться сотни раз, прежде чем Ин Хо согнёт его так, как ему нужно. В конце концов…
Они одинаковые.
