3.
5 февраля 2025 г., 21:57
Неля раздирало множество противоречивых чувств.
Во-первых, он увидел своего отца. Пусть и мертвого, но все-таки, отца. Нет, он не горевал, ему было плевать. Но было ощущение, что там, в прозекторской, микроскопический кусочек от большой горы под названием «одиночество» откололся и исчез. Возникло некое чувство принадлежности к чему то. Кажется, так это называется у людей?
Во-вторых, весь вид останков вопил слово «пытки». И было бы глупостью не подумать, что пытали Александра, чтобы вытащить информацию про сына. И от этой мысли было сразу два чувства - удовлетворение, что отец ничего о нем не знал, и настороженность. А вдруг?
В-третьих, криминалист. Он ощущался особенно милым и невинным на фоне смерти и жестокости. Как бриллиант в грязи. И с криминалистом была связана целая масса эмоций. Он выглядел таким забавным, когда краснел, глядя на монитор. Таким холодным, когда говорил о материале. Таким расстроенным, когда слушал о своих ошибках в осмотре.
Помимо клубка разнообразных эмоций, мозг занимало множество вопросов. А именно:
что искал убийца; что он узнал; касается ли это Неля; было ли что-то, чего Нель не заметил; было ли что-то, что не заметил убийца; согласится ли криминалист, если Нель еще раз попытается пригласить его на кофе?
Он шел по улице, не глядя по сторонам, и точно понимал только одно - ему нужно выяснить больше.
Расследовать самому? Это может вызвать подозрения у следствия. Нет, он не боится ареста. Сбежать можно откуда угодно и когда угодно, уж он то знает. Но проблемы с законом тянут за собой целый ворох неудобств. А жертвовать своими, даже маленькими желаниями, Нель не привык.
Расследовать вместе с копами? Он не имеет никакого отношения к правоохранительным органам. Сыграть роль убитого горем сына? Нет, такое ему не под силу уж точно. Да и какой коп в здравом уме допустит к расследованию родственника, а тем более подозреваемого?
Думай, Нель, думай.
В твоем распоряжении все разумы мира, в конце концов.
План был создан еще до того, как он дошел до ближайшей кофейни. Может быть, не идеальный. Может быть, подумай он еще, он придумал бы что-то лучше. Но у него не было ни времени, ни желания. И он не видел смысла в составлении более масштабного плана.
Люди, как он понял за свои двадцать три года, на самом деле поразительно глупые существа, которые не видят ничего дальше собственного я. Они с легкостью верят в хождение по воде, финансовые пирамиды, папаш космонавтов и плоскую землю. Иногда даже во все это одновременно.
Времена, когда пропускал все через призму собственного интеллекта, прошли. Он давно узнал, что среднестатистический человек гораздо глупее, чем кажется. Даже по самым пессимистическим прогнозам.
Поэтому план был прост, как сапог. Использовать редактора, чтобы получить покровительство в полиции. И использовать какую-нибудь важную полицейскую шишку, мечтающую о повышении. И управляя обоими, дать себе должность консультанта в отделении полиции, где лежит его отец. Вполне неплохо.
Он заказал американо и уткнулся в мобильник. Он не соврал, когда назвался журналистом. Нель действительно числился в штате одного уважаемого журнала. Хотя ни редактор, ни коллеги не знали его имени или лица, его подпись была узнаваема.
Подпись, которая действовала на него как электрошокер.
Ранним сентябрьским утром садовник приюта при церкви Святого Натана, собирая яблоки, обнаружил младенца в саду. Младенцу, завернутому в обрывок одеяла с вышивкой «Моро», на вид было около года. Это был не первый подкидыш, найденный садовником. Поэтому он, как человек опытный, действовал по регламенту.
Спящий младенец был аккуратно уложен в тележку с опавшими листьями и доставлен в административный блок, прямо в руки настоятельницы. Которая, будучи не менее опытным человеком, сразу вызвала приютского врача и монахиню, смотрящую за яслями.
Младенец, не реагирующий на внешние раздражители, был признан условно жизнеспособным и отправлен в лазарет. В списки воспитанников его было решено не вписывать. Ибо не жилец.
Но, проспав почти сутки, ребенок проснулся и потребовал еду. А после кормления снова уснул.
Так, условно жизнеспособного младенца внесли в реестр спустя месяц.
Мальчик спал по несколько дней и рос медленно. В редкие дни бодрствования был тихим, необщительным и слабым. Ярлык условно жизнеспособного с него снимать не торопились. Он редко посещал занятия и проводил больше времени во сне, в саду или своей комнате, нежели в классе.
Хотя, стоит признать, что знания мальчик впитывал, как пустыня дождь. Настоятельница недовольно кивала, когда монахини докладывали ей о способностях мальчика. Условно жизнеспособный не соблюдал правила и требования, нарушал режим и предписания. Спал, когда нужно было зубрить учебники, и легко учился, когда нужно было спать. То ли ребенок понял, что особый статус дает ему некие преимущества, то ли он считал, что правила написаны не для него, то ли вовсе не замечал их.
И это раздражало.
Раздражало, к слову, не только настоятельницу, но и других сирот. Поэтому бодрствования мальчика неизменно сопровождались нападками, тумаками, кражами и оскорблениями. Мальчик же, понимая физическое превосходство других воспитанников, на рожон не лез. Тихо спал, тихо учился, тихо игнорировал всех, тихо наблюдал и запоминал.
В один из сентябрьских вторников, через восемь лет после появления мальчика, приют при церкви Святого Натана наполнили гул и оживление. Сирот заставили избавиться от паутины, мертвых мух, пыли и опавших листьев. Белье, развешенное на веревках во дворе, было снято и спрятано. А на порог постелили парадный коврик «добро пожаловать».
По приюту разносился аромат пирогов, когда приехали журналисты и большой черный автомобиль.
Вспоминая этот день позже, Нель понимал, почему выбрали его. Условно жизнеспособный, ангельски красивый, с большими грустными глазами, тихий и умный, но больной неизвестной болезнью ребенок, идеально подходил для роли трамплина в политическую карьеру одного сметливого экономиста. Но тогда, Нелю казалось, что бог услышал его молитвы.
Политик сразу заметил тихого мальчика, стоящего позади всех и сжимающего книжку. Как он говорил позднее, ангелы указали ему на этого кроткого агнца. Как он на самом деле думал - бес попутал его связаться с этим отродьем.
Но в тот день все и началось.
Монахини, не снимая благостную маску, обсудили с политиком экономическую составляющую общего проекта и передали ему мальчика для лечения от неизвестной сонной болезни.
Журналисты зафиксировали рукопожатие широко улыбающегося политика и настороженный взгляд ребенка на фоне дверей приюта. По газетам разлетелись черновики статей о спасении бедного сиротки. А в больнице, за несколько миль от них, медсестры готовили отдельную палату.
Если у мальчика были надежды на окончание черной полосы в его жизни, то они остались на пороге палаты.
Точнее, они остались на фотографиях газетчиков, сделанных на пороге уютной, заставленной игрушками и детскими книжками палаты. Той палаты, мимо которой они прошли дальше по коридору, как только журналисты покинули этаж.
Его больничная комната была намного больше, чем приютская. Но на этом преимущества заканчивались. Окно, выходящее прямо на кирпичную стену соседнего блока, и кушетка, окруженная горой аппаратуры. Стеллаж с пробирками, стол с микроскопом, стекляшками и кипами документов.
В течение следующих лет Нель понял, что ад, описанный в Библии - ложь.
Настоящий ад был там, в палате Проекта «М». В каждом шприце, рвущем его вены. В каждой пробирке, забирающей его кровь. В каждом ледяном инструменте, касающемся его кожи, в грубых движениях рук медперсонала, в ударах тока, в ледяных ваннах, в игнорировании. И в необходимости демонстрировать счастливую улыбку, когда его приводят в комнату с игрушками, чтобы показать фотографам.
Мальчик, запертый в аду, и выставляемый раз в несколько месяцев на потеху зрителю.
Чего бы ни добивался «лечением» политик, его планы разбились о противника из партии консерваторов и тщеславие заведующего детским отделением. Так ребенок превратился из политического трамплина в лабораторную мышь бездушного ученого.
Все закончилось в день его тринадцатилетия.
Во время одного из его долгих снов, тело заснуло, но глаза продолжали смотреть. Смотреть на него из-за стола, за котором сидел дежурный медик.
Долгое время память милосердно прятала это воспоминание, по видимому, по просьбе инстинкта самосохранения. И даже сейчас, когда Проект «М» уже стал взрослым, он помнил лишь череду картинок.
Руки медика, затянутые в синие латексные перчатки. Удивленное, не принадлежащее ему, лицо в отражении зеркала. Коктейль из всех медикаментов, до которых он смог дотянуться. Скальпель в дрожащих руках. И секунда для перехода из умирающего шокированного разума в просыпающийся, не менее шокированный.
Нель бежал в ту же ночь. В ночь, когда администрации больницы и приюта совместно уничтожали все следы Проекта, справедливо опасаясь пожизненного заключения. Мальчика никто не стал искать, ему все равно никто не поверит.
Пустые коридоры. Людная улица. Нечаянные прыжки из одного тела в другое. Несколько недель скитаний по окраинам, паркам и кустам. Наполненный людьми вокзал. Душный поезд. Зеленые волны полевой травы. Мальчик, путешествующий с птицей.
И божественный, и адский периоды его жизни закончились в тот день, оставив ему в наследство груз из недоверия и страха.
И псевдоним «М».
