Проглоти свое желание и подавись им

Не проходит и пяти часов с момента, как Сукуна овладел телом Фушигуро, как Итадори начинает кашлять. Это всего лишь небольшое першение в горле, и он не обращает на него внимания. Это настолько незначительно, что даже не стоит упоминания. Вокруг и так уже столько всего происходит, что такое кашель в безумном круговороте жизни? Но часы идут, и кашель становится все более частым, сильным и продолжительным, настолько, что на второй день его существования без Сукуны покашливание привлекает к Итадори внимание, обращая к юному магу непрошеные жалостливые взгляды. Неужели их не волнует хаос, царящий вокруг? Итадори хочет, чтобы они перестали смотреть, перестали замечать, перестали пялиться на его провалы. Кашель — досадное неудобство, которое быстро перерастает в гору проблем в жизни Юджи. У него болит горло, и он чувствует себя неправильно. Странная, горькая пустота, о которой он не хочет думать. Но теперь ему кажется, что к этой пустоте добавилось что-то еще, что усугубляет ситуацию, что-то чужеродное и жаждущее, скребущееся в глубине его груди. Чем больше он пытается игнорировать это, тем сильнее раздражается. Боль в груди и першение в горле заставляет его чувствовать себя таким… Потерянным. Сбитым с толку. Уязвленным. Он почти хочет назвать это разбитым сердцем. Итадори становится настолько занятым, что в течение нескольких дней кашель даже не усиливается. Лучше не становится, но, по крайней мере, это хоть что-то. Он благодарен за то, что ему дали роль в поимке Сукуны, и в очередной раз пытается исправить свои ошибки, не в силах смириться, если бы его оставили за бортом, в то время как остальные расхлебывают то, чего следовало избежать, то, что он должен был контролировать. Компания Чосо и неловкие тренировки — хорошее средство отвлечься от вихря, крутящегося в его голове, но, как и подобает заботливому брату, Чосо беспокоится о нем при каждом приступе кашля, на лице ясно читаются замешательство и тревога. Все, включая Юджи, хотели отмахнуться от этого как от чего-то обычного: простая человеческая болезнь, скорее всего, вызванная истощением и шоком от разделения с Сукуной и последовавшей за этим схваткой. Даже маги иногда болеют. Так продолжалось до тех пор, пока один из приступов Юджи не закончился тем, что он согнулся пополам на земле от боли и несколько маленьких цветочных лепестков не слетели с его губ: красные, влажные и горькие, пролетевшие мимо его языка и упавшие на дрожащую ладонь. Паническая реакция Чосо мгновенна, как и ужас, поглотивший Юджи целиком, как оцепенение, проходящее через все его вздрагивающее тело. Откашливание лепестков цветов — явный признак безответной любви. Ханахаки — меланхоличная, жадная болезнь, которая пускает корни и не прекращает гноиться до тех пор, пока носитель не умрет. — Мы вернем Фушигуро, Юджи! Пожалуйста, продержись до тех пор! — Чосо умоляет с мокрыми от слез глазами, но Юджи просто лежит на земле, неподвижный и растерянный. Фушигуро? Конечно, он не хочет ничего, кроме освобождения товарища, тот не заслужил ничего из того, что происходит, и Юджи чувствует себя полностью ответственным за его судьбу. Но оно ли это? Действительно ли желание вернуть лучшего друга в целости и сохранности является достаточным основанием для физического воплощения неразделенной любви? Если только… ему нужен вовсе не Фушигуро. Пустота, тоска, болезненное чувство потери, которое проникает так глубоко, что ранит саму его душу. Он не осознавал, что был цельным, пока у него этого не отняли. Все из-за… — О боже, — всхлипывает Юджи, прежде чем потерять сознание.

***

Иейри может сделать лишь немногое, поскольку излечение — невозможный подвиг, поэтому он продолжает страдать молча, чтобы люди перестали беспокоиться о нем. Он делает все возможное, чтобы скрыть лепестки и свое общее ослабленное состояние, не позволяя чему-то столь унизительному встать на пути победы над Сукуной и возвращения Фушигуро. Тебе нужен вовсе не Фушигуро, — взывает его сердце. Вернись, вернись ко мне, ты должен быть моим. Но кашель усиливается с каждым днем, с каждым часом, и вскоре его маленький секрет становится известен всем, даже если они заблуждаются. — Прости, Итадори, — говорят ему. — Мы вернем Фушигуро, и тогда тебе станет лучше. — За этим следуют жалостливые взгляды, которых он не хочет и не заслуживает. Хорошо, что все автоматически пришли к выводу, что Фушигуро является причиной расцветающей катастрофы в его легких. С чего бы им думать иначе? Так и должно быть: Юджи должен заботиться о своем друге так сильно, что это разбивает ему сердце. Он не должен так отчаянно цепляться за монстра, который разрушил все, что когда-либо имело для него значение, который убил тысячи людей собственными руками Юджи, который оскорблял, причинял ему боль и убивал его. И заставлял чувствовать себя настолько полноценным, настолько совершенным и правильным, что это ошеломляло. Тот, кто оставил его. После этого он выкашливает еще больше лепестков. Проходят дни и кашель усиливается. Пригоршни лепестков превращаются в сад терзающего желания, и каждый новый цветок дразнит его, пролетая мимо его губ. Красные паучьи лилии, такие же кроваво-багровые, как глаза Сукуны, голубые фиалки, нарциссы, и когда он выплевывает совершенно неповрежденную дицентру, то не может удержаться от слез. Он абсолютно несчастен, и хотя у него все еще есть люди, к которым он может обратиться за поддержкой, он никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким. Одиноким, опустошенным и жаждущем кого-то, кого он не может получить, ни в каком виде, в котором ему хотелось бы. Он хочет снова поглотить Сукуну, чтобы их души могли переплестись, как и должно быть. Он хочет умереть вместе с ним, покончить наконец с царством террора и вместе обрести безмолвный покой. Но больше всего, эгоистично, он хочет, чтобы его просто обняли. Крепко прижаться к Сукуне, чтобы их сердца могли биться в унисон, не упуская возможности прикоснуться друг к другу. Он хочет, чтобы Фушигуро был свободен, а Сукуна был в его теле, потому что Сукуна принадлежит ему. Но у Итадори, как у истинного сосуда Сукуны, есть цель — избавить мир от его существования. Он не может дышать, не может сосредоточиться, не может даже думать, но он не умрет, пока не будет уверен, что заберет Сукуну с собой. Вернись ко мне, пожалуйста, — зовет его сердце, а грудь сжимается, когда он выплевывает еще больше паучьих лилий. Попытки победить короля проклятий становятся все более отчаянными по мере того, как один за другим все терпят поражение. Даже Годжо-сенсей — человек, который должен был быть непобедимым, не в состоянии остановить Сукуну. Юджи знает, что нет ничего, что он мог бы сделать лучше сильнейшего мага, но никого не осталось, все мертвы, а его единственные живые союзники за много миль отсюда. Проклятие снова отняло у него все, но он все равно рыдает, когда его опустошенное сердце все так же тоскует по нему. Теперь он остался один на один с Сукуной в самом мрачном смысле: они единственные выжившие среди руин и мертвецов. Юджи пытается сделать хоть что-то, что угодно, чтобы справиться с ним, но в конце концов все бесполезно. Сильная рука проклятия обхватывает его за талию, вонзая в него свои когти, но даже боль заставляет его сердце трепетать, потому что Сукуна здесь, и он прекрасен, и его прикосновения обжигают. Лепестки заполняют рот, и он ничего не может сделать, кроме как выплюнуть их, чтобы в конце концов не задохнуться. Голова кипит, не в силах ни на чем сосредоточиться, в ушах слишком громкий шум. Он даже не замечает, как лепестки падают на обнаженную грудь Сукуны. Слюна и кровь заставляют цветы сиять ярко-красным, являя собой подобие красоты. Я скучаю по тебе! — ему хочется закричать. Я люблю тебя так сильно, что это убивает меня. Глубокий смех Сукуны эхом отдается в голове. Юджи делает судорожный вдох и хрипит, когда проклятие отпускает его, и он с размаху падает на землю. — Ханахаки? — Сукуна выплевывает слово, словно яд, уставившись на лепестки в своей руке. Он звучит безумно, гнев нарастает и искажает его самодовольное лицо, превращая в нечто нечитаемое. Юджи лежит, поверженный, вдыхая то немногое, что может, прежде чем сдаться и позволить себе задохнуться. Он многому научился за время обучения в школе магов, но никто не подготовил его к тому, насколько ужасными могут быть удушье и смерть от разбитого сердца. Огромная рука хватает его за капюшон и отрывает от земли, заставляя встать на дрожащие ноги. Сукуна наклоняется, их лица оказываются близко друг к другу, и перед глазами Юджи все расплывается. — Жалкий сопляк. Ты что, влюбился? — Сукуна рычит, его горький тон полон гнева. Юджи даже не утруждает себя ответом, он все равно скоро умрет и Сукуна будет виновником этого. — Кто это, а? Ты так легко отдаешь свое сердце, но забываешь, что это… — острый коготь вдавливается ему в грудь, прямо в то место, где находится сердце, и весь воздух, который Юджи удалось проглотить, вырывается из его легких с хрипом, к которому присоединяются еще больше пропитанных кровью лепестков. — Мое. — шипит Сукуна, его когтистый палец погружается глубже, достаточно, чтобы проколоть кожу. Боль не дает полностью отключиться, но разум затуманивается, когда нехватка кислорода начинает сказываться. Сукуна может продолжать свою болтовню сколько угодно, Юджи в конце концов потеряет сознание независимо от того, продолжит он говорить или нет. И Сукуна продолжает, хватая его лицо грубыми пальцами и заставляя их встретиться взглядами. Другими руками он удерживает Юджи на месте, побуждая бороться, чтобы вырваться, вместо того, чтобы позволить рухнуть и покончить с этим. Юджи на самом деле не возражает. В некотором роде это логично, что последнее, что он увидит перед смертью, — это пленительные глаза монстра, который привел его к ней. — Есть что сказать, прежде чем я наконец избавлюсь от тебя? — Сукуна ухмыляется, наклонив голову, как дикий зверь, глаза пылают яростным огнем. — Оно всегда было твоим. — Юджи с трудом переводит дыхание. В конце концов, ты подарил мне это сердце, — остается невысказанным. Багровые глаза проклятия моргают, его хватка усиливается, однако он молчит, словно Юджи все же смог вывести его из равновесия, пускай и на мгновение. — Почему… — слова едва слышны, но Юджи все равно пытается закончить мысль и стонет от боли, когда когти Сукуны сжимают его крепче. — Почему ты оставил меня? — шепчет он, по лицу катится еще больше слез. Его голос жалок и тих, и он бы наслаждался несвойственным замешательством, отражающимся на лице Сукуны, если бы не был таким уставшим. Из последних сил Юджи поднимает голову, его скользкие от крови губы запечатлевают едва заметный поцелуй на приоткрытом от изумления рту проклятия, прежде чем он снова теряет сознание.

***

Юджи просыпается от нежного прикосновения ко лбу, убирающего потные волосы с глаз. Ему тепло и спокойно, однако голова кружится, и когда он открывает веки, чтобы осмотреться, то снова едва не теряет связь с миром. Глаза Сукуны опускаются, встречаясь с ним взглядом, и чем больше Юджи приходит в себя, тем больше понимает, что его удерживают… нет… обнимают? Он крепко и надежно прижат к обнаженной груди, уложенный на колени крупного проклятия, пока тот сидит. Комнату трудно разглядеть, но она выглядит старой, традиционной, словно они находятся в одном из тех святилищ, которые он иногда посещал со своим дедушкой. Он думает, что если это его загробная жизнь, то он не особо возражает, за исключением боли в теле и острой пульсации в груди. Юджи дергается, но Сукуна останавливает его. Руки вокруг тела сжимаются сильнее, и он слишком слаб, чтобы что-либо сделать, кроме как рухнуть в объятия проклятия. Сердце бешено грохочет, а легкие горят. Он вскрикивает, когда большая ладонь прижимается к левой стороне его груди, обхватывая и сжимая с нежностью, на которую, как он считал, не способен король проклятий. — Ч-что ты… — Ты сказал, что это принадлежит мне, — заявляет Сукуна, их взгляды снова встречаются. Юджи скулит, чувствуя, как один из полностью сформировавшихся бутонов, которые он время от времени откашливает, перекрывает ему дыхательные пути. Двумя большими пальцами Сукуна приоткрывает ему рот, и оттуда вываливается красная роза; кровь из порезанного горла Юджи смешивается с лепестками. Ему почти хочется рассмеяться над жалким зрелищем собственного тела. Красная роза? Серьезно? Но новые лепестки заставляют его дернуться вверх. Сукуна отпускает Юджи, позволяя ему неуклюже сесть, и тот падает с колен проклятия. Он делает отчаянный вдох, и две горсти лепестков выпадают из его рта, прежде чем приступ кашля заканчивается. — Ты закончил? — невозмутимо спрашивает Сукуна, и Юджи потрясен тем, как устало звучит его голос. Юджи поворачивается лицом к нему, все еще стоя на коленях и дрожа всем телом от прилагаемых усилий. Руки Сукуны хватают его, заставляя вернуться на колени к проклятию, их лица теперь в опасной близости. От этого у Юджи замирает сердце, в легких набухает все больше цветов, лицо синеет от недостатка кислорода, и он пытается вздохнуть, но не может. Сукуна хмурится. — Ты всегда все усложняешь, — жалуется он, прежде чем схватить Юджи за затылок большой рукой и прижать их губы друг к другу. Юджи хочется кричать, молотить руками, сделать хоть что-то, но он тут же поддается эйфории сладкого-пресладкого облегчения. Голова кружится от ощущения, что он наконец-то может дышать после долгих недель мучительного удушья. Он отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем снова погрузиться во влажный поцелуй, повторяя процесс, пока его тело содрогается в крепких объятиях. Язык Сукуны скользит ему в рот, и теперь Юджи чувствует, что задыхается по совсем другой причине: он не привык к тому, насколько всепоглощающим может быть поцелуй. Он кладет руки на широкую грудь Сукуны и толкает, пытаясь отстраниться. Сукуна позволяет ему, но держит их тела близко друг к другу. Юджи продолжает дышать ему в шею, чувствуя головокружение из-за частых вздохов и наслаждаясь каждой секундой. Через некоторое время он успокаивается, делая более глубокие, ровные вдохи, и нарушает тишину, в которую они погрузились, подняв голову и тихо спросив: — Где мы? Почему ты меня не убил? — негромко произносит Юджи, встречаясь взглядом с Сукуной. Тот мгновение молчит, а затем вздыхает — тот же драматичный звук, который Юджи слышал, когда они разделяли одно сознание. — Ты мой, поэтому я оставлю тебя себе. — Немногословный ответ с пожатием плеч не проясняет текущее положение Юджи, но он не будет отрицать, как его сердце сжимается от этих слов. И все же он качает головой, чувствуя себя противоречиво, его мораль и эгоистичные желания борются друг с другом. — Я не могу… не могу остаться здесь с тобой. У меня есть долг… — Ты останешься. Потому что ты влюблен в меня, — и широкая, язвительная улыбка, расплывшаяся по лицу Сукуны, должна была бы напугать его, но этого не происходит. К тому же это правда. Юджи еще не признался вслух, но он не хочет снова чувствовать себя таким потерянным и опустошенным. Правильно это или нет — ему уже все равно. В сознании всплывают воспоминания о ханахаки и обо всем том времени, которое он потратил на чтение о болезни и значении цветов. Юджи раскрыл свои чувства, но чтобы по-настоящему избавиться от ханахаки, ему должны были ответить взаимностью, а это значит… Оу. Глаза начинают слезиться, крупные слезы катятся по щекам без его разрешения. — Ты… ты любишь ме-м-м, — Сукуна затыкает его, просовывая язык в рот Юджи, переплетая языки и соединяя губы в страстном поцелуе, в который Юджи с радостью погружается, обвивая руками сильные плечи проклятия. После долгого момента наслаждения они отстраняются друг от друга. — Если я собираюсь быть с тобой, отпусти Фушигуро, — говорит Юджи, его голос звучит более жалобно и умоляюще, чем ему хотелось бы. Сукуна приподнимает бровь. — Все еще заботишься об этом? — Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, — честно бормочет он, щеки горят, когда он отводит взгляд. Две из множества рук Сукуны обхватывают его бедра, притягивая к себе, их тела сильнее вжимаются друг в друга. — Я не смогу прикоснуться к тебе без тела, — негромко отвечает Сукуна, пальцы скользят под толстовку Юджи, вызывая у того вздох. — П-придумай что-нибудь, — маг сдерживает стон, голова кружится, самообладание спешно покидает его. — Как пожелаешь, — и Сукуна хватает Юджи за подбородок, снова соединяя их губы.