Ты видишь дом

Знаешь песенку «Старый мишка крепко спит»? В жизни большей глупости не слыхал. Медведя может разбудить любой шорох. И вот тогда — только держись.

Жан Ольдак, королевский ловчий

— Он тебя бьёт, что ли? Мужик как домашний боров: здоровый и добрый. Смешная ирония — до недавнего времени в жизни Лютика каждый здоровяк оказывался добряком. Сложно сказать с первого взгляда, конечно: Лютик никогда не был проницательным парнем, — но сейчас ему кажется, что сзади пристраивается мужик, у которого обязательно есть милейшая упитанная жёнушка и пара приятных ребятишек. Он точно подаёт милостыню и возносит Мелитэле молитву перед трапезой. Помогает старым и немощным. А сегодня — вот, — помогает Лютику. Хороший, хороший мужик. О таких не слагают баллад. И член у него хороший. Густая борода. Густые брови. Большие руки. Глаза… вроде, зелёные. Вроде, с карими точками. Голос приятный. Он что-то спросил? Лютик не переспрашивает, «кто — бьёт»? Он говорит: — Не болтай, Лешек. — Леслав, — мягко исправляет боров. Его не задевает: они познакомились пару чарок назад. Он слишком хороший, чтобы оскорбиться. Лютик молча кивает и утыкается лицом в подушку, чувствует, как по ягодицам скользит тёплое масло. Он смотрит перед собой и думает: Леслав. Леслав. Но когда ему вставляют и начинают размашисто трахать, имя с губ всё равно срывается другое. *** Лютик ненавидит Йен. Она смотрит в ответ с издевательским сочувствием, и, кажется, обо всём знает. В сиреневом взгляде нет ничего дружелюбного; в сиреневом запахе нет ничего располагающего. Это всё ещё та сука с красивыми волосами, детство которой швырнули псам на растерзание. Нормальные люди после такого вообще выживают? Нормальные — нет. — Лютик. Какая встреча, — произносят красные губы. Йен слишком самолюбива, чтобы растрачиваться на фальшивую радость. — Йеннифер, — сладко поёт он. — Соскучилась по заблёванным тавернам? Она никогда не улыбается и эта пародия на фальшивую улыбку Лютику тоже не нравится, но он улыбается в ответ, напоминая себе: когда-то эту бабу продали за четыре марки, и теперь она наказывает целый мир за то, что её папаша больной выродок. — Я прибыла, чтобы увидеть Геральта. — Дорогая моя, — Лютик мечтательно возводит взгляд к потолку и поэтично вздыхает. Это всегда так сильно её раздражало. — Все сюда прибывают, чтобы увидеть Геральта. И Лютик — тоже. Но Геральта здесь нет. Он продолжает ждать. *** И во снах его вовсе не Лешек. Не Лешек скользит в нём упруго и горячо, не Лешек так тяжело и правильно давит на поясницу, не Лешек вынуждает его прогибаться и стонать: то ли болезненно, то ли восторженно. Не Лешек живёт в его голове, отравляя любую строку в песнях, которые Лютик не поёт, и в стихах, которые Лютик не пишет. Лютик как будто умер — даром что и дышал, и созерцал, и передвигался. Для своих песен он был мёртв. Геральт встречается взглядом с его глазами и не доносит ложку с похлёбкой до рта. — Что? — спрашивает он. — Что? — тут же улыбается Лютик. — Ничего. Ты смотришь, — отвечает Геральт и вытирает рукой короткую седую бороду вокруг рта. — Прицепилось что-то? Лютик думает: я. Я к тебе прицепился. Он отвечает: — Вовсе нет. Просто смотрю на тебя, любуюсь своим добрым другом. Ты так редко нынче бываешь в наших краях, я скоро и знать забуду, как ты выглядишь. — Как же, — смеётся Геральт, снова принимаясь за похлёбку. Для него ничего не изменилось. Для него никогда ничего не меняется. *** Но приезжает он теперь чаще. Даже когда мог бы вовсе не приезжать. Лютик не принимает на свой счёт — он считает, что Геральт устал. А ну-ка, дни напролёт носиться по полям, отсекая лешим головы и накладывая знаки на полуночниц. Он ведь уже не молод… Лютик бы точно устал. Хотя, он не чувствует никаких сил и без этого. Порой Геральт приходит с девкой — тогда они идут сразу в комнаты. А порой — один. И тогда он идёт к Лютику. — Иногда я тебе завидую, — говорит Геральт, опираясь на деревянные перила балкона и глядя на закат над Новиградом. — Правда? — любопытствует Лютик. Он сидит, вытянув ноги, в старом кресле, и тоже смотрит на закат. — Ты беззаботный. Всегда такой лёгкий, как будто никакой беды в мире для тебя не существует. Ты — существуешь. Ты — моя беда. — Интересное дело, — говорит Лютик и покачивает в руке бутылку вина. — Допустим, видишь ты дом, да? — Дом? — озадаченно переспрашивает Геральт, поворачивает голову. Его профиль на фоне алого неба. Его волосы окрашены пудрово-красным светом. Тот же свет на лице и губах Лютика. В этом свете купается весь этот поганый город. — Да, дом. Видишь дом, весь такой в солнечном свете, красивый, с забором и подстриженной травой. И думаешь, что в этом доме не может быть никаких забот. В нём не ссорится никто, даже голос не повышают. А подходишь ближе и замечаешь, что ступеньки трухлявые, поеденные тлёй. И забор нетёсан уже лет сто. И гардины на окнах — рвань. Понимаешь? Геральт берёт паузу, думает, хмуря лоб. Потом говорит: — Наверное. Лютик усмехается и кивает. Отпивает из бутылки туссентское красное. Ничего он не понимает. *** Вино здесь вкусное, но шальное — очень легко не рассчитать свои силы. Лютик никогда не умел пить, поэтому чаще всего попросту засыпал прямо за столом, позволяя щипачам обчищать свои карманы. На этот раз он просыпается не от юркой руки пацана в обносках. На этот раз рука тяжёлая, тяжело ложится на плечо. Таверна крутится перед глазами, как в калейдоскопе — только Геральт остаётся неподвижным. Смотрит хмуро и не улыбается. — Дру-уг мой! — протягивает Лютик с широкой улыбкой. Он поднимает голову. — Наконец-то ты вернулся! — Опять ты налакался… Лютику не смешно, но он смеется и пытается встать. Он должен обнять Геральта, просто обязан! Такой долгий путь проделан, бедная Плотва все копыта стёрла ради того, чтобы они оба повидались и вот — он здесь! — Холера… — вздыхает Геральт и подхватывает Лютика за миг до того, как тот встревает лбом в лавку, запнувшись о собственный сапог. — Идём. Хватит с тебя. Лютик не чувствует ничего, кроме бесконечного полёта. Он, будто тело с небесной тверди, будто пылающая комета, и сердце в его груди тоже пылает, когда Геральт закидывает его руку на широкое плечо и волочит практически на себе. Кажется, Золтон что-то говорит им вслед. Лютик — комета. Он ни черта не слышит. И ему чертовски обидно вырубиться вот так, всем телом прижимаясь к Геральту. Если бы он только был трезв, если бы только мог насладиться сполна этой рукой на своей талии, этим дыханием совсем рядом, этим ощущением. Но Лютик не может. Лютик — комета, и она гаснет в шаге от двери в комнату. *** И ему снятся небеса. Небеса, дарящие ему наслаждение руками Геральта, губами Геральта, телом Геральта. Он возносится к самому солнцу и просыпается влажный от пота, и оказывается, что лежит в кровати, в своей комнате, и стены норовят упасть на него, размозжить его болезную голову между балками. Комната крутится, а Геральт сидит у окна и читает книгу. Мир вокруг него вращается, а он неподвижен, как галлюцинация. — Почему ты не зажёг свечу? Он поднимает взгляд, смотрит на Лютика, хмурит лоб. — Мне не нужна свеча. — Почему не лёг спать? Геральт закрывает книгу, откладывает на подоконник. — Мне не нужен сон. Лютик смотрит на него и чувствует, что должен улыбнуться, должен поблагодарить своего дорогого друга за то, что тот любезно остался с ним, любезно не бросил одного в таком паршивом состоянии, но не чувствует никаких сил для этой улыбки. Говорит только: — Как же ты так живёшь, ведьмак? Ничего тебе не нужно… Геральт долго смотрит на него. Лютик тоже не отводит глаза. Он бы хотел всё ещё быть пьяным, но он так трезв, будто мать только что родила его на свет. И сразу — с похмельем. — Почему ты остался со мной? — Ты ведь сам меня попросил. — Надо же. Теперь ты исполняешь мои желания? — Лютик пытается засмеяться. — Всё, о чём я попрошу? — И о чём же ты хочешь попросить? Люби меня. Желай меня. Целуй меня. Не люби Йенифер. — Подай мне воды. Геральт делает и это. Может быть, действительно стоило просить о поцелуях? *** Геральту так редко нужна помощь Лютика, но каждый раз, когда Лютик с ним, возникают большие неприятности. Прямо как сейчас. Они стоят, замерев, в пещере, Лютик втирается хребтом прямо в скалистый разлом, а Геральт прижимается к нему, прижимается всем телом, горячо дыша в висок и в ухо. Мантикора где-то неподалёку: ревёт то ли по-человечьи, то ли по-звериному — пещера разносит крик, гулко умножает эхом. Лютик жмурится. Он не трус, но любому было бы неприятно находиться в пещере с хищником, чей яд может убить тебя за долю секунды. — Когда она уйдёт? — шепчет Лютик. Геральт наклоняется к нему, касается подбородком волос. Говорит: — Не трясись. Лютик не может не трястись, у него здоровые человеческие рефлексы, нет никаких мутаций, нет даже меча. Обыкновенный человек с разбитым сердцем и лютней, привязанной к седельной сумке Плотвы. Никакой не ведьмак, даже не солдат. Хотя здесь и простой солдат бы обделал штаны со страху. — Ты в безопасности, — говорит Геральт и немного сильнее прижимает его к скале, как будто это может Лютика успокоить. — Понятие безопасности у нас, очевидно, разнится, — бормочет он, но всё же не может не чувствовать, как этот шёпот скользит по его уху, под воротник льняной рубашки и шелкового нашейного платка. На спину и ниже, по позвоночнику. И тело, тело Геральта такое горячее. Такое… Геральт застывает, затем слегка отстраняет голову. Смотрит на Лютика своими жёлтыми глазами, и трудно разобрать, что в них. Есть ли вообще что-то. Лютик поднимает испуганный взгляд, замирает, как лис в зарослях дикой малины. Геральт смотрит в ответ нечитаемо и молчит. А потом отталкивается вдруг от стены и делает шаг назад. От скалы. От Лютика. Говорит уже на ходу: — Мантикора ушла. Лучше не задерживаться, пока не начались другие проблемы. Лютик хочет сказать, что другие проблемы начались уже давно, но только молча следует за ним. *** Молчание затягивается. Даже у костра слышно лишь сверчков, треск сухих веток и редкие крики ночных птиц. Никто не бренчит на лютне, никто не ведёт беззаботный разговор о новиградских шлюхах или чокнутом Радовиде. Это обыкновенный вечер, каких было тысячи, но всё в нём не так, всё не на своём месте. Лютик смотрит в огонь. Геральт смотрит перед собой. Надо же, как нелепо может закончиться дружба, думает Лютик. Он думает об этом с болезненным смирением, потому что, по ощущениям, их дружба действительно сегодня закончилась. Что-то случилось в пещере. Что-то случилось намного раньше. — Ты желаешь меня. Сердце Лютика замирает, а затем начинает биться невероятно сильно. Он вскидывает голову, смотрит на Геральта, забывая как дышать или глотать. На секунду его целиком сжирает паника, но быстро отступает. — Что? — Я чую твою похоть. Он открывает рот и сухо сглатывает. Наверное, он должен что-то объяснить? Что-то, чёрт побери, сказать? Но ему становится смешно. Насколько велико его, Лютика, отчаяние, что даже Геральт, наконец, заметил его чувства? Это просто глупо. Очередная нелепая ситуация из книги жизни несчастного барда. — А я не чую твоей, — отвечает Лютик и усмехается, опуская взгляд обратно в огонь. Геральт молчит очень долго. Эта тишина давит на уши, она даже больше, чем окружающий их лес; больше, чем окружающий мир. — Полно тебе, Геральт. Не бери в голову такую ерунду. Тот поднимает глаза и смотрит — тяжело, неподвижно. Он будто обвиняет Лютика в чём-то, будто обвиняет его в слишком сильной и не слишком чистой любви. Будто Лютик может хотя бы на что-то из этого повлиять. Для него ничего не изменилось. Для него никогда ничего не меняется. *** В таверну они возвращаются утром, и Геральт по какой-то неизвестной причине следует за Лютиком до самой комнаты. Его шаг уверенный и широкий. Геральт такой, каким был всегда: молчаливый и хмурый, в пыльном, тяжёлом плаще на плечах, перехваченными на затылке волосами и мечами за спиной. Парочка засидевшихся за кружкой пива пьянчуг провожают их обоих напряжённым, пропитым взглядом. Лютик не задаёт вопросов — попросту не успевает, — Геральт вколачивает его спиной в дверь комнаты так сильно, что этот удар вышибает дух и отшибает затылок. Это конец, минорно думает Лютик. Сейчас он меня угробит. Плакала моя новая баллада про мантикору и отважного ведьмака. А потом оказывается, что рот Геральта умеет делать хорошо. Не только бросать сухие, безэмоциональные фразы, но и касаться губ: так влажно и мягко, что Лютик едва сознание не теряет. Он даже подумать не мог, что ведьмачий рот может быть таким. Тело в одно мгновение охватывает волнение, и это кажется продолжением очередного сна, который, как обычно, оборвётся сразу после того, как Лютик со стоном выдохнет его имя. Но на этот раз, похоже, сон продолжится даже после негромкого «Геральт…» и сжатых в волосах пальцев. Геральт нашаривает ручку двери, с силой толкает, и они вваливаются в комнату Лютика, и выглядят наверняка комично — бард, цепляющийся пальцами за широкие плечи и сильную шею, натыкаясь руками на рукояти мечей; и ведьмак, тяжело дышащий, здоровенным вепрем глядящий на него сверху вниз, и не разжимающий рук на узкой талии, вцепившийся, как молодой грифон в свежее мясо. Лютику немного страшно, что сейчас, когда они разорвали свой внезапный поцелуй, всё снова станет иначе, снова станет странно, но Геральт не убирает рук, он хмуро смотрит ему в глаза. — Почему ты даже теперь хмуришься? — тихо спрашивает Лютик. — Ты не сказал мне раньше. — Говорил тысячу раз, ты просто не замечал. — Ты меня знаешь, Лютик, мне нужно прямо, как есть. — Как ты себе это представляешь? — смеётся он. — Здравствуй, дорогой друг Геральт, не желаешь ли ты сегодня меня вместо похлёбки? Геральт обхватывает руками его лицо и снова целует — хотя, есть подозрение, что просто закрывает рот. И Лютик не прочь. Он не прочь говорить каждую секунду своей жизни, чтобы Геральту пришлось чаще вот так его затыкать. Да, счастливо думает он, плакала моя новая баллада про мантикору и отважного ведьмака. Новая баллада будет о любви.