сердце

– Я ждал тебя, дитя человеческое! – А затем Кейго услышал трескучий смех, похожий на разгоревшейся костёр. Он невольно прошёлся языком по нижней губе – как всегда делал, стоило сердцу забиться быстрее, а мыслям ускориться. Губы были обветрены; ранка до сих пор кровила, и во рту всё стянуло от железного привкуса. – Или как там, по-вашему, разговаривают демоны? Он был взволнован – но чувства ему не нужны, нужен ум. Кейго сделал три ровных вдоха-выдоха и попытался убедить себя: бояться нечего. Старшие жрецы учили его тому, что демоны – не люди, но с ними можно общаться. Говорить. Договариваться. Опасны не сами демоны; опасен глупый человек, неподготовленный к их играм. Вероятно, такой глупец и загубил их мир много лет назад, положив начало эры Апейрона. Никто до сих пор не знал, почему начался вечный холод и пиродефицит. Сам Кейго до двенадцати лет искал тепло у домашнего красного костерка, слишком слабого для вечной зимы, и рассказы о весне и огненных демонах с их волшебным синим пламенем казались ему сказками. А потом его – оставленного матерью, почти отморозившего себе пальцы – нашли ученики верховного жреца Мусутафу, Старателя. Как он мог не поверить человеку, спасавшему жизни – спасшему даже его, такого бестолкового и маленького? Старатель сказал, что интересующий его демон находится в шести поселениях от них. На стоянках для жрецов Кейго заготавливал термосы с бульоном и перенастраивал свои часы, дававшие сбой на холоде. Маламуты, наевшись, отсыпались, и когда Кейго заканчивал с делами, то ложился спать рядом со своими ездовыми, утыкаясь лицом в пропахшую морозом шерсть. Жители поселений встречали его с почётом, к которому он до сих пор не мог привыкнуть. Если он не был занят, его приглашали в гости местные жрецы. Кейго как пилигрима угощали дорогими деликатесами: кофе, шоколадом и морковным пирогом. А ездовым давали не только соевое мясо, но и настоящее. В пятом поселении его ждал горячий источник. Когда он закончил мыться и отправился в спальню, к нему подошла робкая девушка с забитым взглядом, несколькими годами младше него. Старатель тоже держал у себя мальчиков и девочек для пилигримов, хоть и считал, что подобные развлечения пагубно влияют на путешественников, искушая их задержаться на стоянке. Кейго отвёл девушку к себе, посадил за стол и накормил мясом с картофельными оладьями. Уступил ей свою постель, а сам, привыкший к собачьему запаху, устроился в окружении маламутов. Кейго не смог бы тронуть её. Балансируя на грани сна и вслушиваясь в мягкое сопение молодой девушки на кровати, он вспомнил жену Старателя, тоже когда-то бывшую наложницей. Если у Рэй было время, она приходила к жрецам и заботилась о них, словно мать, которой каждый из них был лишён. Кейго от лица всех молодых жрецов спросил, как они могли бы её отблагодарить, и она попросила молиться за несчастную душу её первенца. Так в их комнате появился писаный темперой портрет мальчика – сына Старателя. Через полгода портрет исчез, но пятнадцатилетний Кейго навсегда запомнил это лицо – нетронутая сухим морозом белая кожа, пронзительный взгляд синих глаз, который мог принадлежать лишь человеку, осуждённому умереть молодым. Обычно Кейго думал о нём перед сном. Складывал ладони в молитве, но не молился – а представлял Тойю. Был ли он нежным и нервным, как его мать, или уверенным, импульсивным, как отец? Каким ему суждено было стать? О чём он мечтал? О чём жалел этот молодой пилигрим в последние секунды своей жизни, когда недобрый демон объял его тело синим пламенем? Смерть от обморожения или болезни была милосерднее смерти от сожжения… Узнав об участи Тойи, Кейго смотрел на демонический огонь, как на врага. Его ненависть была схожа с ненавистью ревнивца, и ему понадобилось несколько лет разговоров со Старателем, чтобы уговорить себя: пламя – благостный друг. Он ехал сюда по темноте бесконечной ночи. Солнце должно было появиться через месяц, но они не могли ждать так долго. Спустя почти десять лет благополучия в Мусутафу кончался демонический огонь. Многие семьи уже остались без отопления и вынуждены были искать тепла в переполненных ночлежках. Выведенный в Апейрон тепличный скот, не привыкший к холоду, стал хиреть. Молитвы в местных храмах не помогали. Надо было действовать. Общим голосованием Кейго был выбран на миссию пилигрима. Его готовили к этому с детства – к геройскому подвигу, к долгому путешествию, силы на которое будут подпитываться лишь голой, искренней надеждой жреца. Несмотря на то, что другой претендент заподозрил Кейго в подтасовке результатов и ударил его по лицу, Старатель дал ему своё благословление. Сам он уже не годился на роль пилигрима: он потерял руку в тот же день, когда погиб Тойя – демонический огонь добрался и до его тела. Несмотря на то, что пришедший в Мусутафу демон не принял жертвоприношение и убил молодого пилигрима, Старатель добыл огонь на ближайшие десять лет. Но уже не жертвоприношением, а глубокой, честной молитвой – молитвой души, познавшей агонию, молитвой скорбящего отца. Силами этой молитвы Мусутафу был дарован огонь, гревший людей почти десять лет. Они называли это чудом. Но чуду не длиться вечно, вечна лишь зима. Кейго знал – чудотворцем ему не быть: он не смирен, позволяет себе насмешливость, его происхождение нечисто, и погибшим Тойей он очарован более, чем любым из живых, и это лежит тенью на его душе. Но он храбр и верит в лучшее – не в весну, конечно, но в мир, где тепло согревает не только тело, но и душу. Старатель списывал это на юношескую наивность, но зато его мечты нашли утешение в том невидимом костерке, что подпитывал силу духа жителей Мусутафу; в нежной, усталой улыбке Рэй. Он оказался здесь – в удушливой темноте, ещё более гнетущей, чем ночь в снежной долине, где живое тепло кажется таким же далёким, как и горизонт. Едва он переступил порог пристанища демона, дверь за ним закрылась – демоны любили шалить и пугать. Но темнота его не страшила. Страх (или призвук страха) пришёл лишь тогда, когда эта темнота обрела голос. – Ты пахнешь Мусутафу. – Что-то тёплое скользнуло по щеке Кейго, снявшего балаклаву. Стоило появиться огненному демону, здесь стало тепло, как в хорошо прогретом доме. Кейго почувствовал, как всё в нём натянулось струной. – Я слышал, там теперь живут, как в сказке… Или уже нет? – Демон вновь рассмеялся. – Век счастья короток, а век скорби – ещё короче. Сколько ягнят вам пришлось убить? Кейго слышал, что демоны способны различать запахи… Он не удивился тому, что демон учуял замороженного ягнёнка – самого дорогого животного в Мусутафу, мясо которого богачи жертвовали жнецам. Но как он узнал, что Кейго прибыл из Мусутафу? Неужто пилигримы оттуда уже посещали столь молодого демона, в котором – это чувствовал даже такой неопытный жрец, как Кейго, – всё ещё жива была злоба к людям? – Три сотни, – тихо ответил Кейго. Количество мёртвых ягнят было намного больше, чем в других деревнях. По одному лишь этому демон мог понять, что Мусутафу жизненно необходим его огонь. – И он думает, что подкупит меня тремя сотнями ягнят? На Кейго словно бы дыхнуло огненной бурей. Жар обжёг ему горло и глаза. Зажмурившись, он отступил на шаг; под веками заискрился холодный свет. Вокруг зашумело, застрекотало, ему ещё никогда не приходилось слышать такого густого треска. Когда он вновь обрёл способность видеть, то понял, откуда шёл звук – то были десятки факелов, зажжённых на стенах пристанища. Синеватый свет рассеивал тьму, но не боролся с ней, как это делал слабый, природный огонь, а будто бы плавно сливался с тьмой в мистическом вальсе. Кейго впервые видел такое количество демонического огня. С ним не позволялось заигрываться. Чтобы осветить комнату, хватало одной свечи, а для готовки его пламя было слишком горячо. Костерок в храме, вспыхнувший после молитвы Старателя, стал жителям Мусутафу дороже чистой воды и тепличных фруктов. Дороже трёхсот сердечек молодых ягнят. Демон стоял у расположенного в центре алтаря. Он был одет, как люди с картинок в старых книгах – в одну лишь тканевую одежду. Из-за синего пламени его глаза казались ярче, чем цвет морозного неба в солнечный день. – Принеси ты мне тысячу сердец, и я бы ещё подумал о том, отпустить ли тебя обратно в Мусутафу, предварительно подпалив тебе пятки… Глаза Кейго болели из-за яркого света, от которого он успел отвыкнуть, пока управлял упряжкой под немигающим взглядом звёзд. Рука, которой он держался за залитый изнутри эмалью сундук – сундук, заполненный тремя сотнями ягнячьих сердец, – казалась тяжёлой. Его будто тянуло куда-то вниз – в топь ужаса. Слова демона могли быть шуткой, насмешкой перед слабым человеком, пришедшим за его огнём. Но также могли оказаться правдой. Если жертва жителей Мусутафу окажется недостойной синего огня, Кейго не выйти отсюда живым. Любимые им люди обречены будут умереть от холода, а он… От волнения сердце билось где-то в горле. Он погибнет так же, как Тойя. Смерть от сожжения – самая страшная смерть. – Это – немаленькая жертва. – Кейго переселил себя. Его голос был твёрд, а взгляд уверен. Усмешка растаяла на губах демона, и теперь на его лице нельзя было различить ни одной эмоции. Всё его тело покрывали страшные ожоги, словно и он когда-то… Нет. Его облик был лишь способом устрашения пилигримов. – И в это пристанище вряд ли наведается иной жнец. Ближайшие города приносят куда более меньшие жертвы своим демонам. Более сговорчивым. – Меня боятся, – просто объяснил демон. Секунда – и он поднялся прямо перед Кейго, словно взбушевавшееся пламя. Лицо Кейго обдало жаром, глаза заслезились, будто бы он долго смотрел на костёр. – И ты упрямишься поддаться страху. – Ты не пугаешь, – сморгнув слёзы, сказал Кейго. И усмехнулся – нарочито широко, самоуверенно. Нижнюю губу дёрнуло, потому что он потревожил незатянувшуюся ранку. Он должен закрыться в самом себе: ни капли боли, ни моря страха. – Ты показываешь фокусы. Демон протянул к нему руку, и Кейго, не желая доставлять ему удовольствия, не отпрянул. Остался таким же спокойным, когда горячие пальцы коснулись его обнажённой шеи. – Но твоё сердце бьётся быстрее, чем у пташки. – Демон зубасто улыбнулся, его глаза искрились лихорадочным предвкушением. Он медленно скользнул рукой вверх по шее Кейго, погладил под подбородком и остановился горячим прикосновением на всё ещё растянутых в улыбке губах. Кейго смотрел в синие глаза напротив, сопротивляясь человеческому страху перед демонами. – Я вижу, почему он выбрал тебя. Кто выбрал? – подумал Кейго. Жрецы клялись остатками синего пламени, что проголосуют за достойнейшего из них, и не станут роптать на выбор большинства. Старатель сам пересчитал их голоса и огласил результат. А молодой человек, который накинулся на Кейго, подозревая его в жульничестве, был наказан за своё проявленное недоверие к старшему жрецу. – Ты прав. Три сотни сердец – не такая уж дурная жертва, – внезапно сказал демон, отпрянув от Кейго. Свет в пристанище потускнел, и теперь в нём царила предутренняя полутьма. – Никто в Мусутафу не посмеет сказать, что ты ехал сюда напрасно. – Теперь эта жертва тебя удовлетворяет? – уточнил Кейго. Странные размышления демона были ему неясны. Демон смирил его пронзительным взглядом. – Что, если я потребую большего? Началась игра. Демоны – стары и одиноки, и с начала Апейрона люди хотят от них лишь одного. Их скуку способен разбавить лишь ужас на лицах их редких гостей. На самом же деле, жертвы – единственное, что им нужно. Жертва или дурна, или хороша, и демон уже дал понять, что несмотря на свою первую реакцию, то, что принёс Кейго, ему по душе. Все остальные его слова будут лишь искусным обрамлением этой встречи – причудливым кружевом, сплетённым без надобности. – В таком случае я попробую удовлетворить твои желания. – Ястреб вежливо улыбнулся, и тут же невольно слизнул каплю крови, выступившую из ранки на нижней губе. Демон внимательно следил за ним. – Сердце ягнёнка – богатая жертва. – Демон будто бы рассуждал вслух. – Единственная приемлемая, учитывая то, насколько востребовано среди людей баранина. На меньшее бы ни один демон не согласился… Но эта жертва – не единственная возможная. – Когда демон обратил свой взгляд на Кейго, цвет его голубых глаз был настолько ярок, что казалось, будто он светится изнутри. – Ходили ли по Мусутафу слухи о человеческих жертвах? Кейго пришлось сосредоточиться на том, чтобы сделать глубокий вдох, а потом суметь выдохнуть. После вопроса демона ему пришлось учиться дышать заново, но тот не торопил его с ответом. Только смотрел – смотрел и смотрел, – и от одного лишь этого взгляда Кейго чувствовал жар синего пламени, обгладывающего его тело. – В Мусутафу верят, что душа человека может дать гораздо больше, чем его тело, – уклончиво ответил он. – Да-да, – снисходительно ухмыльнулся демон. Кейго почувствовал, что в его груди зреет недоброе чувство, которому нельзя было поддаваться. Он должен держать себя в руках. – Я спрашивал о Мусутафу у каждого, кто приносил мне свои жертвы – гораздо меньшие, чем та, которую принёс мне ты. Старатель и его молитва… Почему же он не может совершить ещё одно чудо? – Не дожидаясь ответа, демон продолжил: – Ну, может, и совершит. Зависит это только от тебя. Как твоё имя? – Кейго. – Кейго, – повторил демон. Обычное имя, облачённое в его голос, больше походило на проклятие. – Я не буду просить от жителей Мусутафу больше трёхсот сердец. Что с них взять, обманутых слепых идиотов? Но ты, Кейго, принесёшь мне ещё одну жертву. Ту, от которой бы не отказался никто из демонов, насколько бы дружны они ни были с людьми. Уже нельзя было сказать наверняка, играется с ним демон или действительно хочет посмотреть, насколько далеко может зайти жрец? Всё сказанное им вихрем пронеслось в мыслях Кейго, в конце концов приняв форму уродливой догадки… – Ты хочешь, чтобы я принёс тебе сердце Старателя? – неуверенно произнёс Кейго. Человеческие жертвы в Мусутафу и насмешка демона над их старшим жрецом… Но демон зло рассмеялся на это: – Он будет ужаснейшей из жертв – не лучше протухшего мяса. – Его рассмешило и выражение лица Кейго. – Демона сможет удовлетворить лишь благородное сердце – сердце того, кто сам согласится умереть ради синего пламени. И Старатель отправил тебя сюда, прекрасно зная, чем всё это закончится, мой несчастный Кейго. Кейго показалось, что после слов демона в пристанище стало тускло и холодно, словно синее пламя было побеждено вечной зимой. Слова искушали поддаться страху, печали, злости, и оттого нельзя было им верить. – Ты морочишь мне голову. Сделав к нему шаг, демон вновь коснулся пальцами его губ. – Кто ранил тебя? – Какое это имеет значение? – начиная злиться, спросил Кейго. – От ягнячьих сердец пахнет кровью. И от тебя тоже. Думаешь, это совпадение? Быстрым движением Кейго схватил демона за запястье, резко отрывая от себя его руку. – Ты играешь со мной, – прошипел он. И лишь спустя мгновение осознал, насколько был дерзок по отношению к демону. Хотя сам демон не выглядел оскорблённым. Впрочем, как и довольным. Он внимательно смотрел на Кейго. Его лицо было непроницаемо, как у мертвеца, и лишь синие глаза излучали волшебный свет. – Ты не веришь, – понимающе отозвался демон. – Он не сказал тебе, потому что решение на самопожертвование принимается в мгновение, пока твоё сердце не захватит страсть к жизни. Старатель хочет, чтобы я напугал тебя рассказами о том, как один за другим погибнут твои друзья и знакомые; как их трупы будут погребены под снегом после следующей бури. От них не останется и следа, и виноват в этом будешь лишь ты, самолюбивый подлец. – Холодок пробежал по спине Кейго. Демон почувствовал, как ослабилась хватка на его руке, и аккуратно, будто боясь спугнуть одичавшую ездовую, отнял её. Его ладонь легла на щёку Кейго. Она была не горячей, а по-человечески тёплой. – Я не буду это делать. Ненависть к Старателю мне дороже, чем человеческое сердце – даже такое прекрасное, как твоё. Я хочу тебя к себе в союзники, Кейго. – Думаешь улестить меня дешёвым комплиментом? – горько усмехнулся Кейго. – Зачем тебе я? Демон живёт ради жертв. Если тебе пришлась не по нраву та, что я принёс от имени жителей Мусутафу, то... – Почему Старатель послал тебя именно сюда? – Я не знаю. – Неужели он стал бы рисковать молодым жрецом и тремя сотнями сердец, зная, что живущий здесь демон его ненавидит? – Я не знаю! – вскипел Кейго. – Тише. – Демон положил вторую на ладонь на другую его щёку. Словно пытался успокоить дитя. – Я связан с огнём Мусутафу. Он был рождён не молитвой Старателя, а моей волей. Если я захочу, этот огонь будет ярче Сириуса и горячее Солнца. Ты оказался здесь потому, что Старатель надеется меня задобрить. Глупцом будет тот демон, что откажется от тебя… Только он не учёл, что от человека во мне больше, чем от демона. – Не говори, что тебе меня жалко, – тихо сказал Кейго. – О, ты не настолько наивен, чтобы поверить в это. – Я не настолько наивен, чтобы поверить в то, что Старатель пожелал бы кому-то из своих жрецов зла. Мгновение – и демон исчез из поля зрения Кейго, оставив призрачное тепло на его разгорячённых от волнения щеках. Он круто повернулся, ожидая атаки из-за спины, но позади никого не было. И справа, и слева… Демону было просто негде прятаться. Кейго взглянул на алтарь. Быть может, это знак? Он прошёл испытание, и теперь ему просто нужно сжечь на алтаре три сотни ягнячьих сердец? Но как только он об этом подумал, мимо него пробежал мальчик с до боли знакомыми белоснежными волосами. – Я не подведу! – воскликнул мальчик, круто развернувшись и уставившись прекрасными синими глазами на Кейго. – Ты не пожалеешь, что взял меня с собой! – Что это? – прошептал Кейго, а когда мальчик широко, по-доброму улыбнулся, закричал: – Что это?! Это был Тойя. Как демон смог пробраться к нему голову? Что-то изменилось в лице Тойи. Белая кожа теперь казалось мертвецки серой, словно все краски смыло с его лица. Он неуверенно попятился назад. Кейго подумал, что напугал его, но взгляд мальчика был направлен куда-то выше. – Но… никто не согласится быть жертвой… О чём говорит этот демон? Тойя оступился и упал. Беспомощно замер, вжав голову в плечи. С ужасом посмотрел над собой и одними губами прошептал: – Пап? И его тело объяло синее пламя. Крик, настолько оглушительный и страшный, что Кейго пришлось закрыть уши, разнёсся по всему пристанищу. Ужас этого крика так холодил сердце, что даже бесконечно выносливое демоническое пламя погасло, оставляя Кейго во мраке. Одного. Поражённого и раздавленного. Демон появился перед ним, как огонёк, манящий светом откуда-то издалека. За его спиной горели несколько факелов. Кейго стало только хуже, когда он увидел на лице демона печальные тени. – Я не нуждаюсь в твоём сочувствии, – проговорил демон так, будто эта фраза была заучена им наизусть и он не до конца понимал её значения. – Старатель уже много лет учит одному и тому же: не нужны чувства… – Нужен ум, – глухо отозвался Кейго. – И действия, – добавил от себя демон. – Ты был… – Кейго пришлось прокрутить эту мысль в голове ещё несколько раз, прежде чем озвучить её: – Ты был тем демоном, который заполучил сердце Тойи? Что-то дикое и голодное появилось в глазах демона. – Откуда тебе известно это имя? В Мусутафу всё-таки что-то знают? – Мать Тойи по сей день скорбит по нему. Я молился за его душу. Внешность демона переменилась так плавно, что Кейго не успел проследить за этой магической метаморфозой. Несколько секунд назад перед ним стоял демон, а затем он уже смотрел в трогательно печальные глаза юноши, чем-то неуловимо напоминавшего и демона, и только что сгоревшего мальчика. – Полагаю, это лицо нравится тебе больше? – Даже голос юноши был иным: более мягким, сладким, как тёплое молоко с растопленным маслом. – Прекрати, – твёрдо сказал Кейго, но тело сдало: ноги были ватными, а руки дрожали. Смотреть на взрослого Тойю было физически больно. – Если смеёшься надо мной, то не смейся хотя бы над ним. – Я не забирал сердце Тойи, – словно бы не услышав его, сказал демон. – Я был рождён его сердцем. Сначала – я был лишь огоньком, вспыхнувшем в Мусутафу, а потом очнулся там же, где и был сожжён, – и знал, что теперь ношу имя Даби… Не совсем демон, но и не человек. Я неподвластен голоду и холоду, от которых страдают люди, однако способен почувствовать, что снег холодный, а твоя кожа – тёплая. Моё тело познает старость, но стоит мне захотеть – и я стану ребёнком. Мне, как и любому демону, дороги жертвы и человеческий страх, но в то же время единственное, что я хочу, – отомстить когда-то любимому отцу, спалившему меня в синем пламени. – Даби словно перестал контролировать себя. Его облики сменялись – он был Тойей, ребёнком, горящим в пламени телом, демоном. – Когда я родился, то сразу же попытался сжечь отца заживо, но он успел изгнать меня из Мусутафу до того, как мой огонь охватил всё его тело. А моё синее пламя осталось в храме. Я мог лишь усилить это пламя, ведь меня создали не для того, чтобы я его гасил. Поэтому я ждал. Ждал, пока сила демонического огня, далёкого от его хозяина, иссякнет. Ждал его следующего шага. Он не совершил бы одну ошибку дважды: он уже выяснил, что души убитых жрецов полны горя и жаждут мести. Старателю нужна была душа, которая решит умертвить себя в порыве бескорыстной любви. Наверняка он посчитал твоё сердце настоящим деликатесом для демонов. – Ты всё ещё демон, – ответил на это Кейго после долгого молчания. Он взял ладонь Даби и приложил к своей груди. Её тепло чувствовалось даже сквозь несколько слоёв одежды. – И ты насытишься мной. Если одна лишь моя смерть позволит Мусутафу спокойно жить на протяжении ещё десятка лет… Даби с силой толкнул Кейго в грудь, и тот попятился, уже готовый к жару пламени. Однако демон смотрел на него с грубой насмешкой, словно бы готовый растоптать его в пыль. Синий огонь в демоническом пристанище вновь стал слишком ярким для человеческого глаза. – Решил пойти самым простым путём? Сыграть роль прекрасной жертвы, наплевав на того, кто придёт ко мне через десять, через двадцать лет? Ты не казался мне трусом. – Я согласен умереть, а ты способен поддерживать пламя в Мусутафу… Ты насытишься и этим сможешь остановить человека, что погубил тебя! Или одного меня тебе будет недостаточно? – выплюнул Кейго. – Недостаточно, – отрезал Даби. – Пока Старатель жив и его почитают чудотворцем, даже ты не утолишь мой голод. – Чем ты тогда лучше него? – В отличие от своего отца, я не собираюсь становиться святым. Пусть меня любят или ненавидят, главное, чтобы все знали правду о том, что произошло. Это всё изменит. Подумай, Кейго, – Даби вновь обернулся взрослым Тойей, – это уже изменило тебя. Но Кейго это только разозлило. – Твоё оборотничество… – начал он, но Тойя прервал его: – Я чувствую, как твоё сердце бьётся быстрее, когда я выгляжу так. Птенчик уже готов ввериться в мои руки. Только они направят тебя на верный путь. Или ты готов оставить любимый город честолюбцу и демонической твари? Готов оставить меня, – Тойя наклонил голову и теперь глядел на Кейго исподлобья. Выражение его лица было хрупче тонкой утренний наледи, – когда я в тебе так нуждаюсь? Демоны умны, но не всеведущи, и Даби не мог знать о том, что произошло с Тойей, так же, как и о том, насколько этот мальчик дорог сердцу Кейго. Он вновь прокрутил в голове всё, что произошло с ним до отбытия из Мусутафу: его долгие, самозабвенные молитвы, за которые его всегда хвалили старшие жрецы; выбор на роль пилигрима; Старатель, что не остановил разгоревшийся на этой почве конфликт, закончившийся мелкой потасовкой… Неужели он спланировал и это – подговорил молодого жреца или просто был уверен в том, что Кейго заподозрят в фальсификации голосов? Он верил этому человеку, он вверил ему свою жизнь. Если бы Старатель приказал ему умереть, он, скорее всего, умер бы с кроткой улыбкой на губах. Смерть его не пугала. Но стоило вспомнить крик Тойи, как что-то волнительно зрело в его груди, готовое выбраться наружу. Кейго не тешил свою душу надеждами. Он нужен демону не за своё сердце и тем более – не за душу. Стоит ему пойти на поводу у Даби, и он станет инструментом. Однако инструментом, что поможет жителям Мусутафу… или, как минимум, не приведёт к смерти другого юного жреца. Инструментом, что утешит осквернённую предательством душу Тойи. Кейго устало произнёс: – Ты хочешь воспользоваться мной, вот и всё. – Но и ты станешь новым героем для своего города. Образ Старателя померкнет на твоём фоне. – Мне важно не это. Главное, чтобы эти люди были в безопасности. – Конечно, – согласился демон, но ласковые глаза Тойи и его светлая улыбка были такими понимающими и человечными, что у Кейго сжалось сердце. – Твоё благородное сердце греет так же, как и демоническое пламя. – Достаточно комплиментов, – сказал Кейго, и улыбнувшийся на это Тойя обратился усмехающимся Даби. – Ты много говоришь, так расскажи, почему мне стоит поверить демону? – Поверь, я не стал бы иметь дело с наивным добряком, не потребовавшим гарантий. Мы заключим сделку. Единственное, что требуется от тебя, – помочь мне отомстить Старателю. Я же обещаю, что направлю свой гнев лишь на него одного и не трону ни тебя, ни одну другую человеческую душу. А демонический огонь будет гореть в Мусутафу до самой весны. Или хотя бы до тех пор, пока во мне будут силы поддерживать его. Несколько раз прокрутив в голове сказанное Даби, Кейго кивнул. – Я должен совершить жертвоприношение? Поклясться на крови? – Да, сделка должна быть скреплена кровью. – Даби подошёл ближе и вновь тронул пальцами ранку на губе Кейго. Другой рукой он взялся за его руку. – Этой крови будет вполне достаточно. Пальцы с силой надавили на ранку, тут же начавшую кровоточить. Кейго дёрнулся от неприятного ощущения, но Даби удержал его на месте. Демон размазал кровь – солёную и горячую – по нижней губе. Он глядел на Кейго как на самую желанную из жертв. Изголодавшиеся ездовые смотрят на настоящее мясо с меньшим аппетитом. – Я могу выглядеть так, как ты хочешь, – промурлыкал демон и тут же обернулся Тойей. Тойя приблизился к лицу Кейго. Он был прекрасен. Светлые синие глаза, нежно изогнутая линия губ. Кейго смотрел на него, не отрываясь и не меняясь в лице, даже когда его щёку ласково погладила рука демона. Это была рука Даби – внутренняя сторона ладони была покрыта грубыми шрамами. – Мне всё равно, – глухо отозвался Кейго, не веря самому себе. Во рту вязало от вкуса крови. Тойя нежно улыбнулся, а затем наклонился и коснулся губами его окровавленных губ в поцелуе, приравненном к клятве.