Сухое лето

Сухое лето жарило истлевшие здания безжалостно и бесстыдно. В маленьком южном городе, куда они перебрались недавно, такая погода была нормой: уже в конце марта термометр лениво дотягивался до двадцати градусов, а к маю температура поднималась едва ли не до тридцати пяти. Зима здесь пролетала незаметно, не расщедриваясь ни снегом, ни леденящим воздухом. Дожди выпадали редко, и, казалось, никто особо в них не нуждался. Город был как будто забытым временем. Трещины на фасадах, ветхие балконы, испещренные ржавыми поручнями, серые трубы, криво врезанные в стены, скрипящие ставни, которым уже не суждено закрыться. Катя видела в этом только запустение и тлен, а Родион — особенную, почти трагичную красоту. Ему нравилось всматриваться в трещины на асфальте, откуда торчали сухие пучки травы. Нравилось останавливаться посреди пустых переулков, запрокинув голову, и рассматривать переплетения старых проводов. Нравилось заходить в забытые дворы, где стены, изрисованные баллончиками, выглядели еще более опустошенными, а дорога исчезала кусками. Они поселились в старой сталинке — невзрачной, истершейся временем. Дом щерился глубокими трещинами и переглядывался с соседними постройками своими глухими, молчаливыми окнами. В его стенах еще хранился запах прошлого: пыльных ковров, старой древесины, теплого летнего зноя, запертого между перекрытиями. Обои в их комнате вздулись в некоторых местах, в углах жила паутина, а на потолке сквозили темные пятна — следы былых потопов. Линолеум поскрипывал под босыми ногами. Родион находил в этом какое-то неясное утешение. По вечерам он сгибался за маленьким письменным столом, исчерканным ручкой и испачканным в кофе, и долго сочинял стихи, щурясь на мигающую лампочку. Катя поила его слабым чаем, нарезала яблоки и каждый раз перед сном мягко целовала за ухом. На их балконе стояли горшки с цветами, но все они неизбежно погибали. Родион горевал, снова и снова пытался выхаживать их, а Катя, прикуривая, шептала ему в волосы: — Может, это не твое, малыш. — Просто не везет, — упрямо отвечал он. И тогда она касалась его запястья, и он вздыхал, сдаваясь. В их районе жило много кошек. Они прятались в подъездах, лениво грелись на асфальте, царапали прохожих за ноги. Катя гладила их шерстяные бока, кормила остатками еды, улыбалась, когда они с наглыми мордами укладывались у нее на коленях. Родион посмеивался: — Они тебя обжулили, Катя. Ты у них на поводу. — Ты тоже, — пожимала она плечами. Они были вместе слишком давно, чтобы помнить, когда началось это "мы". Родион считал ее божьим даром, боялся оставаться в одиночестве и бегал за Катей хвостиком. Он не помнил, были ли они вместе всегда или познакомились только несколько лет назад. Родион вообще мало чего помнил до того, как они с Катей начали общаться. Парень был абсолютно и безоговорочно уверен, что не способен на жизнь без нее, — а Катя просто любила и искренне боялся ломать идеализированный образ героя-благодетеля. Катя думает, что тоже ни на что без Родиона не способна. Их жизнь напоминала созависимость: Родион цеплялся за Катю, как за воздух, боялся одиночества, а Катя, пусть и знала, что эта любовь больна, не могла отпустить его. Ей казалось, что без него она умрет. Ночами они теснились на кухонном диване. В полумраке, уткнувшись друг в друга, можно было говорить обо всем. — Я думаю, я всегда должен был быть здесь, — однажды сказал Родион. Его голос был тихим, задумчивым. — В этом городе, в этом доме. С тобой. — Тебе здесь нравится? — Тут спокойно. Никто нас не осуждает. Даже когда целуемся — никто не смотрит криво. И звезды тут другие. Они смотрят по-другому. Катя накрыла его ладонь своей, теплая кожа в теплой ночи. — Думаешь, это надолго? Он чуть пожал плечами. — Я бы хотел, чтобы навсегда. Она смотрела на него, такого странного, такого светлого и грустного, с его бесконечными мыслями и вечно торчащей сигаретой. Иногда Катя боялась, что он растворится, что исчезнет, что его просто смоет этот город, этот жаркий воздух, это небо, полное неясного света. Иногда, в самые жаркие дни, они уходили к морю. Вода под сорокаградусным солнцем казалась вязкой, цвета несвежего металла. Родион обожал воду. Она делала его счастливым, оживляла, превращала в ребенка. Он бормотал что-то странное, глядя в синеву, рассказывал Кате, что море смотрит, как собака. — Серьезно? — Да. Только собаки смотрят умнее. Она смеялась, грея его пальцы в своих ладонях. А потом он заболел. Сначала — просто слабость. Кашель, который не проходил неделями. Потом врачи, диагноз, запрет на сигареты, рекомендации лечь в больницу. Он только отмахивался, закатывал глаза и продолжал тянуть тонкие папиросы. — Все пройдет, — говорил он, хрипло смеясь. Но не прошло. С каждым днем он бледнел, с каждым днем его тело словно таяло, как снег под палящим солнцем. Черные круги под глазами становились глубже, плечи острее. Он задыхался, терял сознание, но в больницу ложиться не хотел. Катя боялась отходить от его постели, ходила за ним по пятам, заставляла пить лекарства, приносила теплые носки, когда по ночам его бил озноб. Но помочь уже было нельзя. Рак легких. Его стихи закончились. Он спал все больше. Писал все меньше. Стихи больше не ложились на бумагу. Катя смотрела на него, его худеющее лицо, его руки, ставшие тонкими и ломкими, и ей хотелось кричать. Но она молчала. Он улыбался — слабой, кривой улыбкой, без радости. Через несколько недель, ближе к рассвету, он перестал дышать. Катя проснулась от тишины. От какой-то мертвой, неправильной пустоты. Она знала, что должно быть больно. Но было только сухо и жарко. На улице шел день. Дети под окнами рассказывали страшные истории о стариках, ворующих жизни и глаза. Кошки бесстыдно грелись в пыли, перевернувшись пузом к небу. Катя думала, что, наверное, так и должно было быть. Линии проводов рассекали бледное небо, солнце набухало в зените, ослепляя город своим равнодушием. Мир не дрогнул, не остановился, не рухнул, как ей бы хотелось. Солнце взошло, как всегда. Через день его положат в морг, его тело аккуратно завернут в ткань, его руки сложат на груди. Через три дня будут похороны. А ей будет все еще двадцать. Катя пойдет к морю. Будет ходить туда снова и снова, смотреть на волны, которые больше не отражают его взгляда. Будет кормить толстых уличных котов, сидеть на кухонном диване, искать смысл в его старых стихах, сжимать пальцами затертую зажигалку. Будет проходить по переулкам, где он любил разглядывать трубы, будет курить на их балконе, где погибали его цветы. Будет жить. Но там, в толпе людей, в сухом воздухе, в трещинах на асфальте, в запыленных книгах, в недописанных стихах, в слепых звездах над головой, больше никогда не появятся его глаза.

Никогда.