чёрное/красное/белое

«Человек не продвинется дальше, если душу рвут воспоминания» Стоя под проливным дождём, Намгю чувствовал, как мысли, словно острые лезвия, пронизывают каждую клеточку его тела, оставляя после себя гниющие раны. Каждая капля, которая касалась его кожи – холодная и резкая – напоминала, как же он слаб. Намгю не знал какой сейчас день или месяц, но судя по морозному ветру и бесконечным дождям – конец ноября. Время для него остановилось ещё во время «игры». Взгляд мёртвых, когда-то нахальных, глаз навсегда поселился в его тлеющим сознании. Намгю зажмурился, пытаясь избавиться от мучительных образов, но они возвращались снова и снова, как привидения, вырывающиеся из недр памяти. Шаг за шагом он двигался, не понимая, куда ведёт эта дорога. Каждая трещина на асфальте казалась Намгю знакомой, а шум дождя превращался в симфонию горя и отчаяния. Лужи на тротуаре отражали его искажённое лицо, словно зеркало, способное видеть всех его внутренних демонов. «Истязания себя – это просто уже за пределами края» Свежие порезы на руках зудели, а каждое движение отдавалось жжением в запястье. Селфхарм стал для Намгю лучшим другом после наркотиков. Это был идеальный способ справиться с внутренней болью, которая выливалась через край. В моменты, когда лезвие разрезало его плоть, мир казался четким и ясным – каждая капля крови, каждая линия боли становилась для Намгю временным освобождением. Всякий раз, когда он наносил новый порез, Намгю чувствовал, как тьма отступает, оставляя после себя только облегчение. Этот ритуал стал частью его жизни, частью его борьбы, где каждый след на коже напоминал о том, что он еще жив и может контролировать хоть что-то. В мире, полном хаоса и несправедливости, это было единственное, что не предавало его. Со временем Намгю научился скрывать свои раны, пряча их под рукавами и длинными свитерами. Он не позволял никому коснуться своей грязной души, предпочитая не привязываться и не чувствовать. Но Танос стал исключением из правил. Ему хотелось открыться, с ним хотелось разговаривать, обнажать все свои потаённые желания и страхи. За время «игр» Танос стал для Намгю не просто другом или человеком, с которым можно упороться, а чёрной дырой, в которую втягивалась вся его пустота. Их ночные посиделки на кровати Субона были для Намгю сродни спасению от внутреннего хаоса. Часто они даже не разговаривали, лишь сидели, прижавшись плечом к плечу, и слушали тихое дыхание друг друга. Намгю не заметил, как за время, проведенное в воспоминаниях, он дошел до дома. Дом встретил его запахом сырости и чего-то гниющего – кажется, он снова забыл вынести мусор. Квартира, маленькая и неуютная, казалась ещё меньше и темнее, чем обычно. Единственным источником света служил тусклый свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь грязное окно. Намгю скинул куртку, небрежно бросив её на полу среди разбросанных вещей: пустых бутылок из-под пива, окурков, мятых пакетов из-под еды на вынос и зип-пакетов с остатками белого порошка. Отражение в запыленном зеркале показалось ему чужим, бледным, с темными кругами под глазами. Порезы на запястьях, едва заметные при тусклом освещении, всё ещё пульсировали, напоминая о недавнем ритуале. Намгю опустился на старый, скрипучий стул, чувствуя, как под ним прогибается сиденье. Он смотрел на свои руки, рассматривая каждый шрам, каждую свежую ранку, как карту своей боли. Они были его дневником, его исповедью, запечатленной на коже. Каждый шрам – это событие, каждая линия – это прожитая эмоция, каждая капля крови – это заплаченная цена. Намгю провел пальцем по одному из свежих порезов, и его пронзила боль, острая и резкая, словно удар ножом. Но в этот раз, помимо боли, он ощутил что-то ещё – усталость. Глубокую, всепоглощающую усталость.  «И твой выбор почти очевидный в этом рае для самоубийц» Намгю встал и направился к кухонной раковине, покрытой слоем засохшей грязи и жирных пятен. Запах гнили усилился, но сейчас ему было всё равно. Усталость парализовала его, заставляя чувствовать себя разбитым и опустошенным. Он открыл кран, и вода потекла тонкой струйкой, ржавая и холодная. Намгю умыл лицо, стараясь смыть с себя не только грязь, но и всю ту тяжесть, что давила на него. Взгляд упал на стоящий на столе нож. Блестящая сталь привлекала его, словно магнит. Он почувствовал знакомый зуд, знакомое желание снова погрузиться в оцепенение, в ту временную эйфорию, которая была единственным убежищем от боли. — Ты такой слабак, Намсу, — голос. До скрежета в зубах знакомый голос. — Намгю, — вырвалось машинально. Осознание пришло не сразу. Зажмурив глаза он вцепился побелевшими пальцами в кухонную столешницу. Было до одури страшно открывать глаза, страшно, потому что Намгю знал кому принадлежит этот голос. Принадлежал. — Даже не взглянешь на меня? А, Намсу? — Блять, я Намгю! — злобно выкрикнул Намгю и заставил себя открыть глаза, чтобы встретиться взглядом с тенью из прошлого. Сердце бешено колотилось в грудной клетке, а съеденный обед собирался вырваться наружу. Глаза покрыла солёная пелена, когда Намгю увидел пере собой человека, лицо которого было знакомо до боли. Перед ним стоял Танос. Такой, каким парень его запомнил: с взъерошенными фиолетовыми волосами, в нелепом спортивном костюме с цифрой «230» и идиотской ухмылкой. Намгю сжал кулаки, чувствуя, как силы покидают его. Призрак бывшего товарища был не просто галлюцинацией, а частичкой его самого, вылезшей наружу, чтобы укусить. — Танос – ты чёртова мразь, — выдавил Намгю, стараясь подавить охватившую его панику. — Глупый-глупый Намсу, — Танос шагнул ближе, изогнув бровь в усмешке — Кто ты без меня? Кому ты нужен, когда твоя жизнь – это полная дерьма тень воспоминаний, связанных со мной? Намгю отвернулся, будто это могло помочь. Он снова посмотрел на нож, но ощущения были уже другими – он больше не искал эйфории, а лишь жаждал закончить это безумие. Каждое слово Таноса – Танос мёртв – сжимало сердце в железных тисках. Намгю понимал, что тот прав: его жизнь превратилась в череду тоскливых дней, залитых алкоголем, наркотиками и воспоминаниями, которые не давали покоя. — Тебе уже не сбежать, — произнес Танос оскалившись. — Я не нуждаюсь в тебе! — выкрикнул Намгю, сам не веря в эти слова. Он сжал нож крепче, стараясь найти в себе силы, чтобы разорвать связь. Но Танос лишь усмехнулся, будто наслаждаясь драмой. Намгю закрыл глаза и глубоко вдохнул. Время пришло.   «Твои бледные руки немеют, уже больше не кончится лето» Перехватив нож, он сделал глубокий порез и почувствовал, как боль быстро растворяется в привычной тьме. Кровь заполнила пространство, превращая кухню в бордовое полотно. Намгю наблюдал, как она стекает по запястьям, ощущая странное облегчение. Мир вокруг исчез, осталась только одна мысль: это его выбор, его единственный способ разрыва с бесконечным циклом боли и одиночества. Холодное лезвие ножа разрезало плоть, а тусклый свет из незашторенного окна освещал кровавое месиво, в которое превратилось запястье. Под алым и грязным блеском можно было разглядеть слои жира, что выглядывали из-под ножа. Намгю не сомневался в своем выборе, даже когда терял сознание от потери крови. В этом мгновении, когда темнота окутывала его, он чувствовал, как его разум освобождается от оков реальности. Каждая капля, стекающая на пол, отзывалась в сознании как тихий ироничный смех – его смех – подчеркивающий абсурд его существования. Намгю был лишь актером в пьесе, где каждое движение вело к финалу, о котором давно мечтал. Темнота становилась всё гуще, и вокруг раздавались неясные звуки – возможно, это были слова Таноса, или же просто шум за окном. С каждым мгновением реальность отдалялась, и Намгю погружался в состояние, похожее на сон. В нем не было ни боли, ни страха, только непрекращающееся ощущение облегчения. Мысли, как призраки, вились вокруг, шепча о том, что теперь он свободен. Кровь продолжала течь, окутывая пол в глубокий алый. Намгю задумывался, почему не смог найти другой выход, другой способ покинуть этот мир – тот, который не оставлял бы следов. Но все альтернативы казались тщетными, и он снова улыбнулся в тишине. — Скоро увидимся, Танос, — невесомо прошептал Намгю. Его взгляд опустился на пол, где кровь успела образовать замысловатые узоры. Он улыбнулся, видя, как собственное тело становится частью этого искаженного искусства. Веки потяжелели и держать глаза открытыми уже не было сил. Сделав последний вздох, он почувствовал знакомые руки в своих волосах, мягко перебиравшие тонкие пряди. Темнота забирала Намгю к себе, и в этот последний миг, его сознание нашло немного покоя. Больше не было боли – только спокойствие. Смешавшись с кровью на полу, Намгю стал частью истории, заключенной в глубине грязной кухни и в темных тенях, которые стали свидетелями его выбора.