Московская акварель

Бульвары июньской Москвы пышут ночной влагой. Под сам дождь они вдвоём не попали, но порывы ветра то и дело срывают с деревьев нависшие капли, и те бусинчатой росой ложатся на рано поседевшие волосы майора Александра Белова. Под неверным светом редких бульварных фонарей Генриху Шварцкопфу кажется, будто волосы друга осыпало мелким жемчугом и золотой крошкой – впору тому благоговению, которое Генрих уже испытывает в эту ночь. Генрих в Москве – впервые за три года после войны, впервые со дня своего спасения, впервые за всю жизнь. Лощёные новостройные проспекты слишком напоминают ему довоенный Берлин и смертоносные обещания новой столицы мира – поэтому он рад, что Белов недолго на них задерживается и вместо того тянет Генриха в узкие переулки, где над прохожими ещё нависают почерневшим от старости брусом вторые этажи, или на бульвары, где тёмные балдахины сочной листвы празднуют победу над гранитной крошкой под ногами. Генриху ещё нет тридцати, а иногда ему кажется, что он прожил уже тысячу лет – войн, лишений, искуплений. Но сегодня не из этих дней. Сегодня он более юн, чем в свои рижские девятнадцать, ведь сегодня вместе с ним плещется в новонайденной юности Сашка Белов, с которым Генрих ещё не знаком – и с которым неотвратимо сплёлся на всю жизнь с того самого мгновения, когда взял себе в мотомеханики простого, но серьезного паренька Вайса. На блестящих и громких проспектах он – майор Белов, герой Советского Союза за то, что только им двоим теперь известно. Когда они спешно проходили площадь Дзержинского, их задержали почтительным приветствием двое мужчин в форме, и Генрих неловко молчал, пока майор своим восторженным коллегам представлял его как известного антифашиста и директора предприятия в советском Берлине. В вечернем гудеже многолюдной, сияющей новой Москвы он – майор Белов. Поэтому из неё он спешит в Москву старую и скромную, в те покосившиеся переулки, где когда-то остался простодушный комсомолец Сашка Белов – ведь майор так давно хочет познакомить с ним Генриха. Жемчуга рассыпаются, когда Белов запускает длинные пальцы в свои волосы, приминая их назад – но отголоски мельчайших брызг остаются на его лице, и Генрих продолжает на него заглядываться, как на тайное сокровище. Белов замечает его взгляд и картинно хмурится – но и хмурость быстро рассыпается посреди них двоих ребяческим смехом. В беззвездии бульвара смеётся тот, кто не знал войны – смеётся свежесть летней ночи, смеётся юность, смеётся Сашка. К нему, к этому старательному и большеглазому юноше, бежит майор, когда вдруг берёт Генриха Шварцкопфа за руку и увлекает под тень большого дерева, которого не касаются рыжие щупальца фонарей. Пусть знакомство расцветёт в темноте, это не страшно, ведь лицо его Генрих уже знает до мельчайших морщинок – продолжений прямых ресниц, что скрывают лихорадочный блеск глаз. Майору Белову немного за тридцать – и сегодня он дарит восемнадцатилетнему Сашке радость первого поцелуя с тем, кого давно любит. Губы Йоганна Вайса Генрих Шварцкопф досконально изучил ещё в другой, страшной военной жизни, но теперь припадает к выученному наизусть как ко впервые забившему источнику, из которого невозможно испить вдоволь, ведь к сладкой, холодной воде тянет ещё и ещё. Губы у Сашки тоже сладкие от барбарисовой газировки, и на них дрожат мелкие капли дождя. Но капли быстро исчезают в поцелуе, а под росой рдеет горячее влечение, от которого греется прохладный воздух – пока воздуха меж ними не остаётся совсем, так крепко они слепились, и Генрих дышит уже не землисто-сладким эфиром петуний с бульварных клумб, не мокрым асфальтом, а лишь конфетным дыханием родных и новых, опытных и юных губ. Последний ночной трамвай кряхтит старой сцепкой где-то вдали, наверное ещё за три перекрёстка — но в гулкой от летнего дождя Москве Генриху Шварцкопфу кажется, что тот грохочет совсем рядом, что вот-вот захрипит трамвайный звонок и до них доберётся ползущий свет фары. Он выскальзывает из безрассудного поцелуя и из уютной древесной тени обратно на дорожку. Из темноты доносится смешок, и Генрих точно знает, что целовал не майора, ведь тот никогда бы не рискнул такой близостью на улице, пусть и в пустынности ночи. Сашка выходит на свет вслед за ним, улыбаясь раскрасневшимися губами: - А ты очень трусишь – для антифашиста. - А ты на удивление романтичен – для чекиста, - не растерявшись, отвечает Генрих. У них у обоих взъерошены волосы, и фонарь проливает на голову Сашки темную позолоту, от которой кажется, будто они оба блондины. “Можешь теперь вместо Белова стать Золотовым”, – говорит Генрих, щеголяя своим знанием русских фамилий. *** Они продолжали путь вдоль бульвара сначала неспешно, на расстоянии, то и дело украдкой переглядываясь, будто нашкодившие гимназисты, и с каждым разом всё яснее осознавали неотвратимость дороги, которую открыли в спасительной тени дерева. К перекрестку, на котором им нужно было свернуть с бульвара, они подошли уже почти вприпрыжку. Генрих принялся было идти по переулку, который быстрее всех вёл к дому Беловых, но Сашка вновь схватил его за запястье и повлёк в другую сторону, поспешно объясняя: “Пройдём по параллельному, там сняли на починку фонари”, отчего Генриха кольнуло одновременно и сладкое предчувствие, и юношеский азарт. В темноте бесфонарного переулка, которую еле нарушал только рыжий небесный отсвет зарева огней центральной Москвы, Сашка безошибочно знал все закоулки, все арки, все вдавленные в сумрак уголки, и нырял в каждый из них, увлекая Генриха за собой в поцелуи, которые с каждым закоулком, с каждой аркой, с каждым уголком становились напористей и усердней, и Генрих был готов в них тонуть как в шуршании влажной листвы и глади огромных луж, которые так легко перепрыгивал Сашка, чьи глаза сами были как те огромные лужи и который летней листвой шептал ему на ухо что-то нежное и что-то грязное… К тому времени, как украдками и перебежками они добрались до дома, Генрих совершенно опьянел и готов был ненароком подумать, что из смешных лаково-красных автоматов они пили не газировку, а коньяк, и только гибкий силуэт Белова в сумраке узкого подъезда напоминал ему о правде своего состояния – нестерпимо хотелось прильнуть к нему всем телом прямо сейчас, пока Белов открывал дверь, и завалиться в квартиру в беспорядочном сплетении объятий и лобзаний…”Сейчас, ещё момент” – деловито сказал майор Белов, словно услышал мысли Генриха. А потом была комната с узкой кроватью и раскладушкой, и майор Белов снова уступил – теперь уже безраздельно, с нетерпением распластавшись на постели. И снова был горящий желанием Сашка, и снова был густой от дождя воздух, и снова фонарь за окном золотил их тела, теперь обнажённые, испивающие прохладу ночи и жар друг друга, и Генрих никак не мог перестать гладить Сашку по волосам и называть его по-русски “мой золотой”, и Сашка даже не пошутил ничего о золотых мальчиках, потому что руки Генриха фонарь отчего-то красил не золотым, но рыже-алым цветом кузницы, и в них Сашка блаженно плавился до беспамятства этой свежей, жаркой, памятной ночи.