Другой. Песни ночи и утра

В советском полевом госпитале, развёрнутом в бывшей школе, было чисто и на удивление тихо. По пути туда Генрих Шварцкопф ожидал тягостной суматохи, которой ему запомнился его собственный визит в военный госпиталь несколько лет назад, но здесь его встретило белое умиротворение, пахнущее не гниением и болью, но чистотой кипячёной ткани и дезинфектором. Он хотел как можно скорее навестить Йоганна Вайса, о подвиге которого в самые последние дни перед победой ему рассказали товарищи по сопротивлению, и поехал, бросив работу, как только по телеграфу сообщили, что состояние больного стабилизировалось. В дороге им владело болезненное чувство спешки несмотря на данные по телефону уверения, что жизнь его друга вне опасности, но эта поспешность отступила, когда он зашёл в госпиталь. Когда его привели в палату к Вайсу, где он был один, хотя рядом была постелена ещё одна кровать, тот спал. Генрих осторожно придвинул стул и долго сидел, вглядываясь в осунувшиеся черты спящего друга. Наконец Йоганн открыл глаза. Секунда узнавания в синих глазах сменилась ехидной искоркой: - Здравствуй. Смотришь, как я сплю? - Конечно. Люблю смотреть на тебя спящего. - И давно это у тебя? - С Риги, - просто ответил Генрих. Вайс вдруг густо покраснел и отвёл глаза от Генриха неопределенно в потолок. Генрих встрепенулся, привстал со стула, тронул друга за плечо: - Йоганн, что с тобой? Ты весь загорелся, позвать врача? Вайс слабо улыбнулся, положил ладонь на руку Генриха, помотал головой: - Садись, Генрих, это не от болезни, это…так. - Прости, я просто… никогда не видел, чтобы кто-то так краснел. Особенно ты. - Победа даёт нашему брату кое-какие послабления. - И всё же, что такое? - Только пообещай, что не будешь смеяться. - Да разве я — ну как можно спрашивать! Ты же знаешь, я тебе всё пообещать готов. – Тогда наклонись поближе. - В самом деле, старик, что за— - Я тоже любил смотреть на тебя спящего. Это было сказано заговорщическим шепотом, от которого Генрих обыкновенно бы прыснул, но тут ему даже и не пришлось сдерживать смех — настолько естественной была нерушимость обещаний, данных Йоганну, даже в таких мелочах. И, оттого что он и так уже наклонился близко к нему и оттого, что не знал, какими словами ответить на это умильное признание, Генрих прижался губами к его лбу, солоноватому после ночной лихорадки. - Я так рад тебя видеть, Йоганн. - Можешь звать меня Сашей. Уже прошло больше двух недель с тех пор, как кончилась война. Но только сейчас, в этой маленькой белой комнатке, Генрих Шварцкопф по-настоящему в этом убедился.