Спасение

      Каждое пробуждение было одинаково невнятным. Я просыпался, едва соображая, натягивал штаны и шёл в ванную. Вода всегда была обжигающе ледяной. В каком-то смысле она напоминала постоявший на морозе металл. Так было с эндоскелетами в гараже Генри, когда Харрикейн утопал в снегу, и путь к его дому превращался в испытание на удачу. Тогда он ещё встречался с какой-то девушкой, которая только была беременна Шарлоттой. Я странно себя чувствую, вспоминая об этом. Как будто я посвящён в то, чего мне знать не стоит. Чарли была умным ребёнком, сообразительным и добрым, и она определённо стала взрослее, потеряв лучшую подругу в лице Элизабет. К несчастью, взрослеть ей пришлось недолго. Надеюсь, они встретились по ту сторону земли.       В ту ночь отец встал в проходе и уставился мне в спину. Я сверлил взглядом зеркало, сунув руки по карманам, и оборачиваться не стал. Отец поводил взглядом как-то неопределённо, пытаясь вытащить из себя хоть какие-то слова. Я догадывался, что скрывалось в этом молчании, поэтому поспешил прервать неначатый разговор.       – Я возьму машину?       – Майк, – он коротко мотнул головой.       – Там ливень, если ты вдруг...       – Вдруг – заметил. Машину я не дам, мы едем вместе.       – С какого перепуга?       – Пара незаконченных дел.       – Ночью?       – Представь себе.       И он ушёл. Через пару минут по дому потянулся мерзкий запах кофе, въедливо сладкий и тошнотворный. Я заперся в комнате. До выхода оставалось ещё несколько минут, пришлось всё-таки одеться, хотя хотелось только провалиться в кровать и выспаться наконец. Это была вторая неделя, почти подходившая к концу. Я успел соскучиться по первой, когда я работал днём. Были шансы сохранить режим. Сейчас он был разбит вдребезги, я выглядел и чувствовал себя соответствующе плохо.      Происходящее внизу, буквально под землёй, казалось мне бредовым сном, отстранённым от реальности событием. Я даже не мог понять, что думаю на этот счёт – мне было тяжело сложить в голове полноценную картину. Я искал в той дыре умершую сестру, искал её след во тьме. Я сам блуждал по мраку, содрагаясь от ужаса и надеясь только на самого себя и блядский фонарик, который к концу смены всегда отказывался работать. Почему-то на следующую ночь с ним всё становилось нормально. На фоне остального происходящего я фонарику с характером уже не удивлялся.       Выйдя из комнаты, я чуть не врезался в отца. Он как раз шёл ко мне. Осознание, что я опередил его, немного подняло мне настроение, я невольно ухмыльнулся. Но на его лице всё будто застыло. Он посмотрел мне в глаза, молча развернулся и пошёл к выходу.       Комнату свою я запер на ключ, хотя подозревал, что у отца всё равно есть второй. Но сейчас ему разве есть смысл обыскивать пол под моей кроватью в поисках недопустимых к просмотру кассет, неподобающей для порядочного мальчишки музыки или журналов с моделями в купальниках?       Воспоминания меня немного взбодрили. Это было весёлое время, красочное, солнечное и очень приятное. Хотя я враждовал с отцом и младшим братом, но я не видел в этом проблемы. Я всё воспринимал гораздо проще. Для счастья мне нужно было только убедиться, что мой тайник в комнате не был обчищен. Журналов с эротикой там, конечно, не было, но вот пара кассет с ужасами точно лежала. Кладезь идей, чтоб попугать брата. И музыка... Kiss, The Doors, Van Hallen. Ничего из этого моим лично не было. Оно ходило из рук в руки, и я парню, который всем этим промышлял, точно отдавал долларов пятнадцать за один только месяц. Иногда он устраивал у себя дома кинопоказы, но это происходило под ночь, и, ясное дело, я был слишком мелким, чтобы ночевать у друзей. Даже если они жили на улице за поворотом.       У меня из всего богатства остались только комиксы и приставка со всем надлежащим хозяйством. Просто вдуматься: единственный телевизор в доме стоял в моей комнате, и никому, кроме меня и младшего брата нужен не был. Потом, правда, им заинтересовалась Бет, но ей смотреть страшилки было неинтересно, а уж наблюдать, как мы с Эваном битый час виснем за Brain Wave – тем более. Я был счастлив, и не понимал этого. И сейчас скажу полный бред, меланхоличный до ужаса, но я правда ощущаю, словно... Всё стало холоднее, каким-то более пустым, бесцветным... Словно покрылось инеем. Как в морозильной камере...       Я оглянулся с неприятным чувством где-то у горла. Уходить не хотелось. Ливень шумел ужасно громко, весь его размах можно было разглядеть в свете фар. Стена дождя. Моя рубашка вымокла за пару секунд, пока я бежал от закрытой двери до машины. Ключи от дома передал отцу.       Всю дорогу боролся со сном и искренне думал, что на работе вырублюсь где-нибудь в углу и меня живьём сожрут аниматроники. Ну и ладно, если честно... Будто мне есть что терять.       Задумавшись немного, я добрался до страха смерти. Это как дорваться до дна здоровенного ящика. Дна, которое уже напоминает бездну, но ею, в общем-то, не является. Эти мысли посеяли панику и моментально меня привели в чувство неприличным вбросом адреналина. Я стремительно стал искать выход из западни, в которую сам себя неумышленно вогнал. Я надеялся, что отец не заметит моё частое дыхание и пустой шокированный взгляд, но он точно всё заметил. Станет ли спрашивать?       Меньше минуты, и я успокоил себя. Хотя мысли рвались обратно в капкан, желая понять, что это сейчас было и почему оно такое страшное. Такой бред... Обжечься, но снова лезть в огонь, вот на что это похоже. Я бодро похлопал себя по лицу, и, как ни странно, это создало иллюзию прозрения. Мне стало лучше, и я с облегчением выдохнул.       – Всё нормально? – всё-таки спросил он, выворачивая руль.       – Да. Просто стресс.       Я убеждал себя в этих словах каждую ночь. Каждый день. Мне надоело, но я продолжал убеждать себя, что это просто стресс. Что демоны моего брата где-то в могиле, как и он сам, и не могут спустя много лет явиться ко мне. И все, кто сейчас там, за дверью лифта... Тоже обычные роботы.       Я убеждал себя. Но я знал, что вру.       Всё было подозрительно тихо. Она вела меня, и я почему-то слушал. Коридоры напоминали мотивы постапокалипсиса, смешанного с научной фантастикой. Какие-то трубы, однотонные стены, и скрипы, скрежеты металла то с одной стороны, то с другой. Ощущение присутствия. И голос, который я почему-то слушал. Может, от отчаяния или жуткой усталости из-за духоты. Я наполовину расстегнул рубашку, робу вообще психанул и выкинул где-то по дороге. Пряди липли ко лбу, я чувствовал себя крайне плохо. Иногда в глазах темнело, и я боялся свалиться в обморок. Фонарик светил с перебоями. А она вела меня куда-то, и я в полубреду вообще не понимал, куда именно. Осознание пришло, только когда я увидел табличку.       Выражаясь просто – комната экстренного разбора аниматроников. Я до сих пор не представляю, зачем она существовала, но обитатели подземелья нашли ей своё применение.       Я отшатнулся от двери. Пялился на табличку, освещённую лучом фонарика, и не знал, что делать. Слышал лязг металла где-то в стороне и чувствовал то же самое, как на пороге дома. Ком в горле. Потерянность, тревога, всё смешалось. По телу прошла дрожь.       – Зачем ты привела меня сюда?       – Ты можешь нам помочь. Всего один раз. И мы сможем жить полноценной жизнью.       Что бы это ни значило...       – Я... Не понимаю.       – Нам только нужно твоё тело.       Мысли пронеслись в пределах секунды, и на её исходе я уже рванул по коридору прочь от двери. Я слышал, как что-то, тяжело переступая, побежало за мной. Мне в одно мгновение стало невыносимо жарко, и хотя я не очень понимал, почему так хватаюсь за жизнь, но продолжал бежать. Уже ничего, кроме гула в ушах от скакнувшего давления, не слышал, и ноги заплетались, но я знал, что хоть одно промедление, и я умру. Глупее всего было бы, наверное, запнуться об свою же куртку где-то в коридорах.       Все двери были заперты, и времени подбирать к хоть одной из них ключ не было. Выключив фонарик, я двинулся по темноте в комнату с конвеером.      Тьма окутала меня с головы до ног, рубашку можно было, наверное, выжать раз десять. Я действительно терял сознание. Я уже не бежал, я еле шёл, и кто бы ни был позади, он знал, что я на исходе своих сил, и нарочно замедлил ход. Всё тело болело, по нему полз невнятный белый шум. В ушах – звон и глухое, но отчётливое биение сердца. Пальцы сжались на рубашке в районе груди, вторая рука опиралась о голую стену, что было, в общем-то, бессмысленно, но я пытался найти какую угодно опору. В какой-то момент я просто свалился на колени. Я не мог заставить себя встать, даже когда скрежет металла раздавался в сантиметрах от меня.       Даже отбиваться не хватало сил, когда меня тащили по, внезапно, ледяному полу. Тащили довольно продуманно – сцепив руки вместе. Так что я ничего не мог сделать. Мне, к слову, чуть не сломали запястья, потом на костях обнаружились трещины. Жутко представлять, что могло бы случиться, если бы сжали хоть на долю сильнее... Я точно стал бы инвалидом.       Я помню, как... Он? Они? Думаю, Они – более меткое местоимение, несмотря на то, что Эннард как бы сам по себе. Я не знаю, как так вышло, честное слово. Я не нашёл ни одного чертежа, ни одной заметки, меня вообще за психа посчитали. Но они были вместе... В Нём. Я пишу это и ощущаю себя не очень круто... Но я ведь видел.       Я в ужасе прикидывал, что случится раньше – Эннард своими проводами сломает мне шею, или машина разорвёт мою плоть на куски. Мне оба исхода не нравились, второй особенно. Если первый гарантировал скоропостижную кончину и избавление от навалившегося кошмара, то во втором я мог довольно долго оставаться живым, и мне хватило фантазии представить зрелище, которое я мог увидеть. Я не мог двинуться вообще никак и никуда. Эннард сцепил и руки, и ноги, и я ясно ощущал холод металла у самой глотки. Он держал мою голову, чтобы я видел, как та хреновина вырвет всё, что с биологической точки зрения делало меня человеком. Не осталось, однако, сомнений, что с выводами о Бет я поторопился, и предательница в красной юбке не имела с моей погибшей сестрой ничего общего. Мне так сдавили горло, что я даже кричать не мог. Пытался вырваться и плакал. Я боялся не смерти, я боялся адской боли, которую Эннард наверняка постарался бы растянуть. Я был уверен в его садистских наклонностях, иначе бы он хотя бы вырубил меня перед, стесняться слов не буду, пыткой. Это для Них было выходом и вариантом к спасению из подземной тьмы. Для меня это было только выходом на тот свет. Кстати, это был единственный раз, когда я вспомнил про потерянный где-то крестик. Я был катастрофически близко к смерти, и не то чтобы я свято верил в Бога, но в тот момент... Мне не на что больше было надеяться.       А ведь активация была на Бет. То есть... На той, кто её убил.       Я совершил последнюю попытку – из оставшихся сил сорвался вниз, меня потянуло вправо, и в тот момент, кажется, Эннард освободил хватку. На ногах я, разумеется, не устоял, но на секунду поверил, что всё получилось.       Я никогда не забуду эту боль. Меня откинуло от удара, и это, наверное, к лучшему – если бы я оставался на том же месте неподвижно, мне проломило бы рёбра насквозь. И ведь всё равно там, наверху, никто не услышал бы моих криков. А я, между прочим, голос сорвал. Я сам себя не слышал, по правде говоря... Всё тогда растянулось в одну сплошную линию – боль. Я лежал и боялся пошевелиться. В груди и в плече жгло так, будто к ним приложили раскалённое железо. Каждый вздох был испытанием, я дышал коротко и редко. Этого не хватало, и когда мозг вместо меня решал глубоко вдохнуть, я... Это было очень больно. Мне было страшно. Я тогда хотел, чтобы отец оказался рядом, хотя мудака этого ненавидел, но он обладал какой-то особенной способностью успокаивать. Когда я заходился в истерике из-за едва ли не смерти мелкого брата, он привёл меня в чувство за несколько секунд. Я помню, как закружилась голова и потянуло просто где-нибудь присесть.       Я, наверное, уснул бы, если бы не шум. Несмотря на боль, я бы и тогда, скорее всего, почувствовал спасительное объятие слабости. И, не хочу об этом, конечно, думать, но... Возможно, я бы вполне спокойно умер. Меня бы отпустило хотя бы на мгновения перед отключкой. Но я оставался в сознании и не знал, что делать. Я почему-то всё ещё был жив, хотя после таких травм обычно как минимум теряют сознание. Кто угодно, но не я. Я по какой-то блядской причине страдал от боли, но не умирал. Отец пол жизни посвятил изучению ремнанта, и я плевать хотел на всё это, но в тот момент не мог иначе объяснить, почему не умер. Это... Была какая-то грёбаная мистика. Доставившая мне кучу проблем.       Включился свет. Довольно внезапно. Я еле разобрал время на разбитых наручных часах – было ещё рано для такого. Я вообще, по правде сказать, думал, что там нет освещения. Хотя каким оно было... Несколько тусклых лампочек, свет одной из которых я увидел через стекло злосчастной комнаты. И я не знаю, как я вообще это различил, но я услышал шаги где-то в коридоре, обычные человеческие шаги. Чувства смешались. Я вроде был рад, что появилась надежда на спасение, а вроде бы вообще не хотелось никого видеть и объяснять, что произошло. Я прикинул такой расклад. Сначала слушатель посчитает, что я просто кретин, если сунулся туда во время работы механизма, а потом будет молчать, не зная, как реагировать на россказни об Эннарде. Я бы сам не знал, что думать, если б это случилось не со мной. Но увы, я во все годы существования печально прославившегося бизнеса оказывался тем счастливчиком, которому доставалось неприлично много проблем. Сначала жуткий случай в восемьдесят седьмом. Потом исчезновение Скотта – он был охранником какое-то время, но в последнюю смену просто исчез с рабочего места. Я часто переслушивал его записи, оставленные для будущих работников. Это было очень заботливо с его стороны. Мы сдружились, он даже как-то позвал меня и Генри в гости. Я такой шанс упустить не мог, и сестре не сказал, куда иду. Генри, впрочем, взял с собой Чарли. Мы в тот вечер посмотрели кино, сыграли в какую-то настолку, поболтали. Скотт, кстати, очень вкусно готовил. Сейчас всё это кажется сном... Сколько я ни спрашивал отца, он так и не ответил, что случилось с тем парнем. Я полагаю, он... В общем, очень его жаль. И я с Генри были единственными, кто об этом переживал. Кстати, он тоже ничего не рассказал, хотя по его взгляду я понимал, что он в курсе. Бедные взрослые боялись сказать ребёнку правду.       1Потом смерть Элизабет. Ну и самое гадкое – проблемы с деньгами, проблемы со сном почти у всей семьи, постоянные ссоры, и всегда всё срывалось на мне. В смерти брата был виноват я. В его кошмарах был виноват я. В провалах бизнеса был виноват я, потому что мешался и слишком многого хотел.       Я завидовал Чарли, когда она подрастала. Генри так тепло к ней относился, он душа в душу её любил. Я даже однажды, после ссоры с отцом, сбежал к нему. И он позволил у него остаться, выслушал, хотя определённо не был рад моему появлению почти под ночь. Я чувствовал себя нужным хоть кому-то в тот момент. Мне было семнадцать... Сейчас мне давно за двадцать, но кошмары прошлого иногда до сих пор настигают. И я до сих пор чувствую себя неполноценным человеком. Я один. Отца нет. Сестры нет. Брата нет. Друзей нет. Даже девушки нет. Есть только Генри... Но он очень изменился после смерти дочери. С ним сложно подолгу находиться вместе, его депрессия давит и на меня тоже, я морально не выдерживаю. Поэтому мы не общаемся. Мне немного стыдно, но я ничего не могу поделать...       В комнату зашёл один из ремонтников, я ни лица, ни имени не помню. Я, конечно, попытался ответить, что произошло, но ни слова не сказал – не вышло. Он рванул к телефону и вызвал бригаду скорой помощи. Вот они были в ещё большем шоке, потому что знать не знали об этом месте. Ремонтник от запасного выхода провёл их по коридорам, и я почти уверен, кто-нибудь из них крестился при виде всего этого тихого ужаса. Когда трое человек вошли, по их смятению на лицах я понял, что они не совсем понимают, в чём дело. Одна из них, девушка, присела и осторожно оттянула рваную рубашку с груди. Я помню, как она прикрыла рот рукой и посмотрела на своих коллег. Потом очень, очень аккуратно подбирая интонацию и слова, спросила, не была ли это изощрённая попытка самоубийства. Я посмотрел на неё как на полную дуру, и она с очень виноватым лицом извинилась. Мне что-то вкололи, подождали немного, потратив это время на разговор с ремонтником. Я помню, как меня начало отпускать, и хотя всё ещё жгло, но так больно уже не было. Я посочувствовал хирургу, которому предстояло мои кости приводить в порядок. Я надеялся, что хирургу для живых, а не для мёртвых.       Проснулся в больнице. Сидя. Очень занервничал, когда понял, что всё это время, в общем-то, был где-то, но не в себе. Теоретически, не проснись я, то ничего бы не было. Я снова поддался страху смерти. Дышать было не так больно, но вот голова потяжелела моментально. Если б не вошла медсестра, я не знаю, сколько ещё отдавался бы панике. Пришлось подавить собственные эмоции, чтобы не беспокоить и без того уставшую девчонку.       – Смотрю, вы уже проснулись. Добрый вечер, мистер Афтон.       От этого обращения меня немного передёрнуло.       – Просто Майкл, пожалуйста.       Тогда я и понял, что сорвал голос. Но всё-таки сказал вроде разборчиво. Сестра очень сочувствуеще посмотрела.       – Хорошо, прошу прощения. Я Лидия. Медсестра.       Она выглядела очень уставшей. С собой она притащила капельницу, и заодно спасла меня от одиночества. В палате было тускловато и неуютно.       – Что с вами случилось, Майкл? Я видела снимки. У нас весь персонал шепчется о том, как вы вообще оставались в сознании так долго. С такими травмами...       – Сотрясения же не было. Почему я должен терять сознание?       Действительно. Действительно, блядь...       Лидия опять посмотрела мне в глаза. Лицо её было таким, будто она сейчас заплачет, но это след утомления и особенности внешности, не больше. Сил у неё явно не было даже ходить, что уж говорить о слезах.       – Было. Незначительное, да, но было.       – Ахуеть...       Интересный получался разговор. Я еле хрипел, она говорила вполголоса. Я вообще не чувствовал, что она там делала. Пялился в стену.       – Так что с вами случилось?       – Долгая история. Если расскажу, лечиться буду уже в психушке.       Она закончила шаманить с капельницей и просто встала рядом, сложив руки перед собой.       – Я бывала в той пиццерии, с дочкой. Я никогда не думала, что под ней может происходить нечто подобное. Я очень вам сочувствую.       – Не надо. Не в этом плане точно.       – Не в этом? А в каком тогда?       – Я был на смене и нёс ответственность за аниматроников. Их сейчас нет на месте. Отец доломает мне уцелевшие рёбра, когда мы встретимся.       – Мне жаль. Кстати, приходил... Генри Эмили, кажется. Он выглядел очень напуганным.       Я оживился, услышав родное имя. Вот его я был бы рад увидеть.       – Генри? Когда?       – В полдень. Но пришлось его отправить домой, вы были в довольно тяжёлом состоянии. Он попросил позвонить, когда вы придёте в себя.       – Вот ему лучше посочувствуйте. В этой истории он единственный, кто больше всех переживёт стресса.       Она помолчала немного, потом её голос принял более неформальное настроение.       – Можно личный вопрос?       Я утвердительно что-то пробубнел.       – Вы правда совсем один?       – В смысле? – я глянул на Лидию.       – Друзья, девушка... У вас никого нет?       Я отвел взгляд и задумался. Она ударила по больному. У меня действительно не было ни друзей, ни девушки. До восемнадцати лет я ещё хоть с кем-то общался, но они уехали. Девочками я вообще редко интересовался, хотя ко мне наоборот – часто пытались подкатить. Я всегда учтиво отказывался, предпочитая каким-то посиделкам с девчонками игровые автоматы и музыкальные тусовки. Сестра была исключением, и не сказать, что счастливым. В её глазах я был, наверное, отвратительным братом.       От досады захотелось плакать. В двадцать два года всё ещё один, никому при этом, кроме себя самого, нахрен не нужный. Я буквально чуть не умер в полном одиночестве. В окружении холодных стен, жужжащего электричества и... чем бы там ни была населена темнота. Я отвернулся, хотя Лидия всё равно видела мои слёзы, но так я хотя бы не видел её сопереживающего лица.       – Простите, пожалуйста.       Я не ответил. Медсестра ушла. Через минут двадцать приехал Генри. Мы совсем недолго поговорили, он удостоверился, что я в относительном порядке, и поспешил вернуться домой к дочери. Я так хотел, чтобы он забрал и меня тоже. Ведь рано или поздно объявится отец, скорчит порядочность на ресепшене, а потом придушит меня подушкой, пока медперсонала не будет рядом. Ведь снова я виноват в том, что роботов нет на месте.       Я половину ночи не спал, потом всё-таки вырубился, и проснулся в восемь. А в десять объявился отец. Я терпеливо ждал, когда он сорвётся.       – У тебя совсем мозгов нет?       Разговор начался с нападения. Никакого доброго утра, ни даже обычного "привет". С порога намекнул, что я полный придурок. Не то чтобы я спорил, мне стоило включить мозги, когда я шёл по коридору по наставлениям подозрительного одержимого робота, но я думаю, после произошедшего можно было хотя бы изобразить сочувствие к собственному сыну. А потом уже называть кретином.       – Окажись я чуть слабее, могло бы и не остаться.       Он подошёл ближе. Я повернул голову. Шея немного затекла за утро. В этом, конечно, я сам был виноват, потому что зачем-то терпел, когда её начало неприятно тянуть, но я больше отдавался апатии, чем каким-то ощущениям.       – Что вообще произошло? Ты что там делал?       – У меня, блядь, тот же вопрос. Объясни мне, почему все твои роботы собрались в единую кучу и попытались меня убить?       На его лице отразился активный мыслительный процесс. Он не лукавил и правда не понял, о чём я. Или просто очень умело меня надул.       – Как его... Эннард. Сборная солянка из всех твоих стараний в нынешней пиццерии. Это... у меня слов нет!       – Даже если так, где он теперь?       – Не знаю. В канализации поищи, ему там самое место.       Отец очень тяжело вздохнул. Мне это не понравилось. Шагнув прямо к койке, он уперся в её край руками и очень близко наклонился ко мне.       – У тебя была одна единственная задача – не выпускать роботов из виду. И ты даже с ней не справился. При этом каким-то образом чуть не умер. Не знаю, как ты выжил, но если бы этого не случилось, я бы не особо жалел.       Он замахнулся крепко сжатым кулаком. Я не поверил, что он сможет ударить, но всё равно вздрогнул. Ещё несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза.       – Молись, чтоб их нашли.       И перед тем, как уйти, он задал последний вопрос, стоя спиной ко мне.       – Там ведь не было Бет?       И прозвучал он довольно грустно. Скорее как утверждение, в котором вопросительной была только тень надежды. Я снова промолчал. Бет там была... Но это уже не было моей сестрой.       И я опять остался один.