Moscow Lights

Мегуми — молодой московский гангстер, понятия не имел, чего ему ожидать. Босс попросил его провести время с его женой — ничего неприличного, просто небольшой отдых для неё, потому что прекрасная японка, «цветок лотоса» в самом центре холодной зимней Москвы, просто чахла от скуки, пока её муж решал серьёзные проблемы. Сукуна всегда много работал, но в последнее время он был занят почти постоянно. Мегуми, может, и рассказал бы, что там было, но не мог даже в мыслях — коммерческая тайна. О личности Годжо Сатору было известно не так много — босс позаботился о его безопасности. Говорили, что Сукуна привёз его из одной из своих рабочих поездок к якудза. Там родовитый клан Годжо продал свой «нежный цветок» в лапы русского мафиози. Мегуми ничего об этом не думал, ему было плевать на личную жизнь босса, но к своей задаче он отнёсся серьёзно. Просто погулять с Годжо, сводить его куда-нибудь. Ресторан, караоке? Куда тот только захочет. Дом, где босс прятал свою «японскую принцессу», располагался на Рублёвке — район элитных московских дач. Дача — загородный дом, где русские часто проводят выходные, пока не возвращаются в город на работу. Чёрный мерин добрался по ухабистым снежным дорогам спустя несколько часов точно по адресу. Уже вечерело, хотя было всего лишь пять часов вечера. Дом, который принадлежал господину Рёмену, был огромным — как небольшой замок или вроде того. Мегуми выбрался из машины и сунул руки в карманы стеганой кожаной куртки с меховыми вставками. Было тихо и холодно — около минус двадцати градусов, вчера прошёл большой снегопад, потому дорожки были засыпаны чистейшим белым порошком (в точности такой же нелегально продавал Сукуна за границу). Ветки деревьев были облеплены белыми холодными лапами, мороз щипал за нос и пальцы, да так, что замерзали даже глаза, моргать было больно, особенно когда колючий ветер норовил задуть под воротник или сбить с головы тёплую шапку-ушанку. Мегуми пришлось дождаться горничную, которая впустила «господина Фушигуро» в дом и тут же скрылась из виду. Годжо, той самой жены босса, нигде не было видно. Мегуми осмотрелся по сторонам. Здесь всё дышало глубоко укоренившейся роскошью, базарным барокко, которое было так свойственно «новым русским» той эпохи. — Фушигуро? — Мягкий вежливый вопрос откуда-то сверху. Это был грудной, немного прокуренный голос с мурлыкающим японским акцентом. — Да, мэм. — Мегуми тут же ответил, кивнув и задрав голову. — Добрый день. Я прибыл по приказу господина Рёмена. Годжо спустился вниз по лестнице и улыбнулся. Он уже был при полном параде — чёрное короткое платье, золотые украшения на шее и ушах, небольшая дамская сумочка. Годжо подошёл прямо к Мегуми и вручил ему свою сумку. — На-ка, подержи. Надо губнушку нанести. — Что ж, этот омега определенно неплохо говорил по-русски. Он достал из ящика в прихожей черную пулю — фирменная форма помады MAC, и нанёс оттенок Russian Red на пухлые губы. Мегуми оставалось только тупо стоять в сумкой в руке. Годжо немного сбил его с толку: не так он представлял себе «цветок лотоса». Бесспорно, жена босса была красива. Голубые глаза, белые волосы и ресницы — это была внешность ангела, однако, казалось, сама Россия и жизнь жены мафиозного короля наложили на него след, сделав образ Годжо притягательно вульгарным, лоснящимся и роскошно испорченным. — Ну, что встал? — Годжо смотрел на него спокойными голубыми глазами. — Подай даме шубку. Тебя всему учить? — Простите, мэм. Какую? — кашлянув, спросил Мегуми, оглядывая большой открытый шкаф. Там и правда было несколько шуб на все случаи жизни. — Сюда подойдёт норка… И шапку такую же. — Годжо догадался, что Мегуми понятия не имеет, как выглядит норковая шуба, и помог ему: — Та, что темно-коричневая. Гангстер неловко снял довольно тяжёлую длинную шубу с «плечиков» и приподнял её так, чтобы Годжо мог вдеть руки в рукава, что тот и сделал. Он двигался с удивительной грацией, пока надевал высокие чёрные сапоги и такие же перчатки. Норковая шапка высоким куполом легла на его голову, скрыв часть белых волос. Сумка так и осталась во власти Мегуми — Годжо был слишком избалованным, чтобы носить даже такую лёгкую вещь, и это чувствовалось по каждому движению. Мегуми пришлось и открыть ему дверь, и придержать, и закрыть за ним, а потом то же самое проделать и с дверцей машины. Он немного тупил, раньше большого опыта в обхаживании дам у него не было, однако он догадывался, что делать, по суровому взгляду Годжо. — Куда поедем, мэм? — спросил Мегуми, включая зажигание. Было слишком холодно, чтобы сразу поехать — им пришлось ждать пару минут, пока машина нагреется. Годжо выглядел скучающим. Он и правда был словно чахнущий цветок. — Никуда… Никуда не хочу. — Он тоскливо вздохнул. — Покатай меня по Москве. — Хорошо. — Мегуми не стал спорить, хотя немного удивился. Он только пытался прощупать почву в общении с этой загадочной омегой, он не совсем понимал, как ему вести себя, чтобы угодить ей. Пока что Годжо ничего не говорил: он вытащил из сумки пачку сигарет (Мегуми не успел увидеть, какой фирмы), и сунул одну в рот. Мегуми вздохнул — ладно, хочет курить, так пусть курит, это не его дело. Однако Годжо внезапно нахмурился. — Тебя не учили подать даме зажигалку? — Извините, мэм… — Он опомнился и похлопал глазами, одной рукой быстро нашаривая в кармане то, что нужно. Огонёк обнял белый кончик со второй попытки. Годжо расслабился после первой затяжки и улыбнулся. — Почему ты такой нервный? Можно подумать, я тебя съем. Я ведь не мой муж. «Не волнуйтесь, мэм, если ваш муж узнает, что я сделал что-то не так, он обязательно съест меня в итоге», — кисло подумал Мегуми, но вслух сказал совсем другое: — Я не нервный. Просто… Стараюсь выполнить поручение. — Не нервный? Ясно. Значит, мой дорогой муж отправил ко мне какого-то идиота. — Годжо сложил руки на груди и усмехнулся. Он приоткрыл окно, чтобы дым уходил из салона. Мегуми удивился тому, насколько крепкими, судя по запаху, были сигареты. Обычно омеги такое не курили. — Почему вы считаете меня идиотом? — сквозь зубы поинтересовался Мегуми. — Потому что ты тупишь на каждом элементарном действии. И даже цветы мне не купил. Дурной тон налицо. — Годжо опять тоскливо вздохнул. — Ты всю дорогу молчать будешь? Я должен разговорить тебя? Это вообще-то тебя приставили развлекать меня. — Извините ещё раз, мэм. О чём вы бы хотели поговорить? — Мегуми стиснул руль покрепче. Его начинала раздражать эта краля — между прочим, он был одним из лучших киллеров Москвы! А тут им помыкает какая-то омежка! Он успокаивал себя, напоминая, что омежка вовсе не «какая-то», а жена господина Сукуны, но помогало это так себе. — Обо мне, конечно. — Годжо улыбнулся. Ну, да, самоуверенности ему не занимать. На его сигарете виднелись заметные отпечатки помады в тех местах, где он касался кончика губами. — Разве ты всё обо мне знаешь, что тебе совсем не интересно послушать мои истории? — Ну что вы. Мне очень интересно, мэм. Я просто не хотел спрашивать и нарушать ваше личное пространство. Вдруг вас бы это разозлило. Годжо рассмеялся. От этого звука напряжение внутри мерина будто спало, и Мегуми смог вздохнуть спокойнее. Рассмешить жену босса было отличным маневром. Годжо приблизился и игриво потрепал его за щёку двумя пальцами. Мегуми почувствовал, как на него дыхнуло сладкими дорогими духами. — А ты мне нравишься. Нет, я не настолько гневливый. — Годжо весело подмигнул ему. — Можешь спрашивать всё, что угодно. Давай, детка. Мегуми не знал, интересно ему или нет. С одной стороны, вообще нет, ему не было никакого дела до жены босса. С другой стороны… Ну, раз тот так хочет… Мегуми мог просто заполнить свои пробелы в знаниях, которые у него были о Годжо Сатору. — Ну… Как вы познакомились с господином Рёменом? — решил уточнить он. Годжо задумался и слабо улыбнулся. Он лениво стряхнул пепел за стекло машины и сделал ещё одну затяжку, прежде чем начать свою историю.

***

Годжо не повезло с самого рождения — он родился омегой в авторитетном японском клане, который ожидал наследника-альфу. Сначала его хотели обучить основам управления кланом, но в конце концов имидж оказался дороже денег. О Сатору начали забывать. Годжо был на домашнем обучении, ему преподавали обычные школьные предметы, а также учили тонкостям ухода за мужем. Бесталанного омегу просто хотели побыстрее выдать замуж, и Годжо хорошо это знал. Брак был лишь вопросом времени, а когда Годжо повзрослел и похорошел, поклонников у него стало хоть отбавляй. Один из них, старик из числа политиков, уже даже сделал ему предложение и намеревался выплатить большой выкуп. Однако… Всё изменилось во время одного из съездов якудза в Токио. По многим знатным кланам прокатился слух, что приезжают влиятельные гости. Родители Годжо тщательно отслеживали каждую новость: пользуясь красотой сына, они намеревались отдать его за выкуп подороже, чем богаче, тем лучше. Дело пахло миллионами йен. Это могла быть самая выгодная сделка в истории клана Годжо. «Надень что-нибудь красивое. Давай, живее.» — Мать вошла в его комнату внезапно, как ураган. Она нашла нарядное праздничное кимоно бирюзового цвета с вышивкой. «Зачем?» — Годжо вздохнул, нехотя подчиняясь. Он надел кимоно, и тогда мать усадила его перед зеркалом, чтобы привести в порядок волосы и лицо. «Черт возьми, почему ты вечно такой растрепанный? У нас очень важные высокопоставленные гости, а ты выглядишь как чучело!» — Женщина вставила в его волосы заколку-лотос, больно укольнув нежную кожу головы, пытаясь сделать хаос более симпатичным. «Мам!» «Годжо Сатору?» Внезапный низкий мужской голос заставил их обоих замереть. Около входа стоял незнакомый высокий мужчина. Годжо сглотнул, самостоятельно поправляя волосы и вставая. Мать шагнула назад и вежливо улыбнулась. «Да? — Годжо немного напряжённо посмотрел на мужчину. Он сталкивался с альфами, которых ему сватали его родители, и раньше, но таких, как этот, он не видел никогда. Этот мужчина выглядел вопиюще неорганично в традиционном японском доме, как варвар-завоеватель, внезапно вломившийся сюда. Он был явно моложе предыдущих вариантов. Мужчина создавал впечатление серьёзного, импозантного человека, он был одет в строгий костюм на европейский лад, короткие светлые волосы были зачесаны назад. Он смотрел на Годжо острыми, внимательными глазами. На его шее и руках виднелись татуировки. Годжо знал, что делать. Его учили быть примерной невестой и женой чуть ли не с рождения, поэтому он поклонился незнакомцу. — Годжо Сатору — это я». «Вот как… — Мужчина тоже замер, оглядывая омегу перед ним. Он видел много красивых женщин и омег раньше, но этот… Это было что-то за гранью. Что-то такое белое, нежное… как снег. Снежная королева. Он почувствовал непреодолимое влечение. — Меня зовут Сукуна Рёмен. Поедешь со мной в Москву?» Вот так просто и быстро. Сукуна предложил ему руку. Это было почти на уровне инстинкта — Годжо был заворожен и очарован спокойной силой внутри этого мужчины и его смелостью. Колебания были недолгими — он вложил свою руку в крупную ладонь, а потом тихо ответил: «Да». Так и началась абсолютно новая глава его жизни. В тот вечер Сукуна разговаривал только с ним, а под конец подарил ему крупный перстень с красным камнем. Годжо никогда и в руках-то не держал чего-то столь дорогого и увесистого — в клане его воспитывали скромно, и все немногочисленные украшения были дешевыми пустяками. Сукуна пообещал ему, что выкупит его у клана и увезет далеко-далеко отсюда — в огромную, богатую страну, полную лесов, снега и всех тех причуд, по которым иностранцы узнавали Россию: матрёшки, самовары, балалайки, бурые медведи и цветастые платки. Годжо слушал, округлив большие голубые глаза: Россия ему виделась Гипербореей, далекой и слишком сказочной, чтобы быть правдой. Он жил в клане всю жизнь, и мир за его пределами казался чужим. Отлученный даже от обычной японской суеты, другая страна, весь мир — всё это просто не умещалось в возбужденном историями мозгу Годжо. Он не мог уснуть всю ночь после. Сукуна хорошо знал японский, однако у него был восхитительный грубый акцент, от которого Годжо буквально сходил с ума. Он устал. Он так устал от чёртовых обязанностей клана, и когда ему предложили бросить всё и уехать в роскошную жизнь, он согласился, не раздумывая, но теперь сомневался. У него нет ни йены за душой. Что он будет делать, если Сукуна бросит его? Один, без знания языка, в холодной России… Даже если ему удастся вернуться в Японию, клан не примет его обратно. Да какая разница, примет или не примет?! Ах, Боже мой! Годжо думал слишком много, и это сводило с ума. В чём смысл, если Сукуна и родители Годжо всё равно сделают по-своему? У него не было выбора… Но ему нравилось смириться именно с таким развитием событий. Сукуна сдержал своё обещание. Деталей сделки не знал никто, но, говорили, это было баснословно дорого. Откуда у Сукуны такие деньги? Годжо не был уверен, чем именно тот занимается: Сукуна увиливал от этого вопроса, и хотя в Токио был съезд именно якудза, на нём было много и коррумпированных политиков, и бизнесменов, и иностранных богатеньких мужчин, и даже полицейских. Сукуна мог быть кем угодно, но, если честно, Годжо не было до этого дела. Даже будь он якудза, Годжо уже решил для себя, что поедет за ним хоть на край света, что, в целом, было недалеко от правды. Годжо отдавали вместе с приданным и его вещами в самом красивом красно-белом, практически свадебном кимоно, ему даже подобрали аккуратный парик, чтобы спрятать непослушные волосы, и накрасили. Прошла небольшая церемония, Сатору простился с родителями и соклановцами, прежде чем оказался в объятьях Сукуны навсегда. Они сели в дорогую машину. Годжо не разбирался, что это была за марка, но в ней даже пахло дорого. Вероятно, Сукуна арендовал её специально для них. Он открыл дверь, придержал руку Годжо и только потом сел сам и закрыл дверь. Тогда, в первый раз, его очень удивила эта русская обходительность. Но Сукуна не собирался останавливаться в том, чтобы удивлять его. Он был воплощением всего самого лучшего и сразу — Годжо ещё не знал, кто такие «новые русские». «Мы едем в аэропорт, — просто сказал ему Сукуна, взглянув на свою смущенную и немного испуганную невесту. — Сегодняшний рейс «Токио—Москва». Когда прилетим, ты замерзнешь, так что вон там лежит, это тебе». Годжо взглянул на соседнее место и увидел её — свою первую, соболиную шубку. Он неловко провел по ней пальцами. Сукуна хотел, чтобы он надел её сейчас? Годжо никогда прежде даже не мерил нечто подобное. «Спасибо, Сукуна-сан. Я и не надеялся на такие подарки, вы слишком доб…» «Годжо. — Сукуна усмехнулся, глядя на него с весёлым блеском в глазах. — Не расточай свою благодарность. Ты ещё ничего не видел. — Он придвинулся ближе и нежно прошептал на ушко красивой японке: — Я разбалую тебя так, что ты забудешь времена, когда у тебя не было всего этого. Я тебе клянусь». «Спасибо?..» — Годжо почувствовал, как его щёки залились густым румянцем. «Ещё кое-что. Это парик?» — Сукуна с сомнением приподнял брови. «Эм… Да, эм…» «Я сниму его? Ты гораздо симпатичнее с твоими родными волосами». — Он так обворожительно улыбнулся, что сердце Годжо пропустило удар. Парик был снят, на этот раз — навсегда. Годжо чувствовал себя так легко, словно расставался с самой унылой и отвратительной частью жизни. Впереди его ждало только новое, свежее, интересное — Россия.

***

— Налей мне чего-нибудь покрепче. Коньяк или текила… Джин тоже подойдёт, — сказал Годжо, приостанавливая свой рассказ. Он давно скурил сигарету и теперь скучающе смотрел в окно. Они уже катались по центру Москвы — Мегуми, как его и просили, не вёз их в какое-то конкретное место, просто поворачивал руль время от времени. — У меня здесь нет мини-бара, — стиснув зубы, ответил Мегуми. Он что, похож на бармена? — Что значит «нет»? — Годжо надул щёки, как обиженный ребёнок. Что ж, похоже, план Сукуны удался на славу, он действительно неприлично разбаловал свою японку, что теперь тот даже отказы воспринимать не может. И точно, Годжо полез копаться в бардачке. — Опа! А это что?! — Он победно вытащил маленький, миллилитров на пятьдесят, бутылёк водки «Столичная». — Положите на место, — раздражённо процедил Мегуми. — Это для дезинфекции. И стекла протирать. Вы же омега. Куда вам водку даже без закуси глушить? — Ха! — Годжо хохотнул, он уже открывал бутылочку, изящно убирая крышку пальчиками в чёрных перчатках. — Мальчик, ты не понял. Водочки нам принеси. — Он зажал носик двумя пальцами и сделал большой резкий глоток, как если бы опрокидывал в себя рюмку. Мегуми уже ничего не думал. Он был в ахуе. — Не напивайтесь сильно, мэм, — наконец сказал он, глубоко вздохнув и стараясь держать себя в руках. Японцы разве умеют так пить? Опять Сукуна руку приложил, не иначе. А ведь Мегуми даже не додумался бы поить «белый лотос», «японскую снежную принцессу» и так далее водкой! — От одного глоточка ничего не будет. — Годжо усмехнулся, вытирая краешек губ. От «глоточка» из бутылки ушла половина. — Ладно, на чём я остановился?.. Они проезжали мимо Красной площади. Годжо проследил глазами за удаляющимися стенами Кремля и улыбнулся. — Точно. Вспомнил. Так вот…

***

Именно так ещё совсем юный и прекрасный Годжо оказался спускающимся по трапу самолёта «Токио-Москва» в Домодедовском аэропорту. Они долетели бизнес-классом. Сукуна нежно подал руку своей омеге, а вскоре к ним подошли и встречающие: серьёзные мужчины в костюмах, прямо как Сукуна. На ломаном японском они поздравили Годжо с прибытием в Россию, а также вручили большой букет алых роз — «Это от Сукуны-самы, он попросил купить для вас в честь прилёта». Годжо был смущён. В Японии мужчины редко дарили цветы, здесь же… Сукуна не поскупился ни на что. Это был самый роскошный букет из всех, что он когда-либо видел даже в магазинах. В России первым, что поразило Годжо, было то, что ему в общем-то не так уж и холодно. Он ожидал страшных морозов, но температура не сильно отличалась от зимней японской. Сукуна позже с улыбкой объяснил ему, что это из-за шубы. В тёплой одежде зимой нехолодно. Гениально! Ну русские, ну выдумщики, во дают! С трапа они сошли уже вечером, и когда все сели по машинам, наступила ночь. Годжо раньше не видел таких машин — они были длинными, но очень удобными, с диванами прямо внутри и приятной музыкой. Сукуна пояснил, что это лимузины. Пока что Годжо ничего не понимал, и Сукуна был для него и гидом, и переводчиком, и любовником, однако уже тогда Годжо знал, что ему придётся выучить этот чужой, совсем не похожий на простые японские иероглифы, язык. Сукуна хотел оставить его здесь навсегда, и Годжо постепенно входил во вкус этой новой, мигающей огнями жизни. У него перед глазами горели красные звезды, всё смазывалось в одну чистую эмоцию, и Сатору не понимал, что чувствует. Это было похоже на трип, непрекращающийся восторг, который тупился от быстрого привыкания к дофамину. «Москва,» — по-русски сказал Сукуна, заметив внимание Годжо к окнам. «Москва…» — повторил тот, и его голос почему-то дрогнул в конце. Раньше они разговаривали только по-японски. Он навсегда запомнил этот день, когда он впервые увидел Красную площадь. Людей ночью уже почти не было, лимузины остановились прямо перед ней, и Годжо, внезапно осмелев, первым выскочил вперёд. Он хотел сам открыть дверь, но Сукуна его остановил. «Детка. Я хочу, чтобы ты не открывал больше ни одной двери. Для этого здесь есть джентльмены». Годжо смутился, наблюдая за тем, как шофер вышел из автомобиля и открыл дверцу. В этот раз он чувствовал себя так неловко, что извинился перед водителем за доставленные неудобства. Он ведь и сам может открыть эти чёртовы двери… Почему Сукуна такой принципиальный? «Потому что теперь ты моя невеста, — словно прочитав мысли, ответил тот. — Моя невеста не будет держать в руках ничего тяжелее сумочки и букета цветов, марать руки работой или пустыми хлопотами. Ты создан для удовольствия и развлечений, Годжо». Сукуна твёрдо, но нежно, внезапно взял свою невесту на руки. Годжо так испугался, что впился в его шею что есть сил. Его ещё никто не носил на руках! Он чувствовал густой, мускусный запах Сукуны. От него пахло табаком и сандаловым деревом, и этот запах показался Годжо самым сладким на свете. Шаги Сукуны отдавались во всём его теле, синхронизируясь с быстрым стуком нежного японского сердца. Он был не более чем куколкой в лапах русского медведя. Они гуляли по красной площади, обнявшись и улыбаясь. У Годжо кружилась голова от огней Москвы, красной звезды на шпиле, монументального Собора Василия Блаженного, от Кремля, от мавзолея, от первой в жизни большой любви и непролитых слез. Годжо и не знал, что люди плачут от радости. Он ещё никогда не плакал от этого, и теперь и сам не понимал, что с ним происходит. «Москва слезам не верит,» — шёпотом и нежно говорил ему Сукуна, вытирая влажные щёки и заглядывая в сияющие голубые глаза. «Почему не верит?» — также шёпотом спросил Годжо, смущённо улыбаясь и поджимая губы. «Выражение такое. Русский культурный код. Ты привыкнешь». — Сукуна обнял его круглое лицо и поцеловал, спрятав их обоих в тени своей широкой длинной шубы. С неба на них падали хлопья начавшегося снега, он заметал каменную дорогу, падал на вековой ансамбль и на них — влюблённых, счастливых и настоящих. Годжо не верил, что это происходит с ним, но он был так очарован, так безнадёжно, бессмысленно и обречённо влюблен в этого удивительного человека, в этот новый мир и в свой новый дом — Москву. Жизнь менялась, и он хотел её принять. Говоря об их сексуальной жизни, даже тут для Годжо всё было удивительно. (Мегуми не хотел слушать эту часть, но кто он такой, чтобы перебивать жену своего босса?!) В конце концов, он был девственником, чистеньким и невинным, в суровом японском воспитании у него не было ни шанса на связь с альфой до официальной помолвки. Грубо говоря, Годжо заставляли беречь себя до свадьбы, но теперь он был здесь, рядом с Сукуной в одной постели, и тот терпеливо учил его тонкостям, раздевая и лаская гладкое белое тело. Их первый раз… Не был ужасен. Странный, но неплохой. Годжо пришлось привыкать к огромным размерам Сукуны, и речь не только о его мускулах, но с годами он начинал понимать все прелести этого удовольствия. Его дорогой жених был единственным, кто мог вознести его до неба и обратно. Они расписались так быстро, как смогли. Русская свадьба для Годжо стала целым испытанием, но в целом ему понравилось, особенно традиция для невесты надевать белое платье. Сукуна купил ему невероятно дорогое импортное платье от Джона Гальяно — непомерная роскошь для девяностых! Годжо тогда ещё не осознавал ценность рублей, хотя знал, что они дороже йены и дешевле доллара и евро. Когда он спрашивал об этом Сукуну, тот целовал его в губы и просил «не забивать свою хорошенькую головку такими глупостями». «Оставь заботу о деньгах тем, кто их зарабатывает. — Сукуна всегда был исключительно нежен с ним. — Зачем ты постоянно спрашиваешь, сколько это стоит? Дорого, детка. Всё, что я дарил тебе, стоит дорого. Я бы лучше умер, чем купил тебе что-то дешёвое, зная, что ты достоин только лучшего». «Но масик… — Годжо надулся, строя ему глазки. Он быстро учился, постепенно становясь одной из самых красивых светских львиц Москвы. — Я просто хочу знать хотя бы примерно. Мне же нужно хвастаться перед подружками? — Годжо ослепительно улыбнулся и покрутил на своей шее новое колье с крупным центральным голубым камнем и россыпью бриллиантов поменьше. — Сколько стоит эта штучка?» Сукуна тяжело вздохнул. Годжо учился им манипулировать быстро и легко, с грацией настоящей русской амазонки. «Три тысячи долларов. Теперь ты доволен, детка?» — Сукуна снисходительно улыбнулся. У Годжо глаза сложились в банкомат, пока он подсчитывал стоимость в рублях — Сукуна отвалил за эту цацку около одиннадцати миллионов! (по курсу за 1995 год. Сейчас это около трехсот тысяч рублей) «Да… Доволен…» — Годжо тупо уставился на своё ожерелье. Он не верил, что это может столько стоить, и что Сукуна действительно это купил. Он ещё привыкал к невыразимой роскоши. Сукуна очень много работал. И Годжо уже хорошо понимал, что в российских реалиях его муж не занимался ничем законным, раз мог тратить деньги направо и налево. Сначала Годжо это беспокоило. Он много думал, куда ведёт расточительность, а если видел где-то на задворках шумной московской вечеринки бедняков, обычных русских людей, покрывался мурашками. Но это были временные проблески. Сукуна баловал его цветами каждый день, украшениями, шубами, заграничным кутюром, которого в России в те годы не было нигде, парфюмом, косметикой и даже личными автомобилями. Они бывали за рубежом несколько раз в год, Сукуна владел недвижимостью и там, и в Москве, и черт его знает где ещё. Годжо был беспомощен под весом этого богатства, и он поддался ему, Сукуне и этой непозволительной роскоши, закрывая глаза и позволяя развратить себя деньгами. Это было похоже на избавление от тяжёлого балласта. Годжо просто стал глупенькой, но очень красивой и сладострастной женой самого страшного мафиозного босса Москвы.

***

Мегуми отвлёкся от болтовни Годжо, когда на его кнопочный телефон прошёл звонок. Он взял трубку. — Алло. — Ты сейчас где? — По голосу Мегуми сразу узнал босса. Сукуна звонил ему, чтобы узнать, как дела. Мегуми покосился на Годжо. Тот замолчал, видимо обидевшись, что его больше не слушают, и снова приложился к бутыльку. — Мимо Арбата едем. Ваша жена попросила покататься по Москве. А что? — Вези его сюда, — приказал Сукуна. — На Красной площади высади, я встречу. Я тебе заплачу потом по тарифу как за «уборку», понял? — Понял. — Мегуми оживился, кладя трубку. Обещание «зелёных» его порадовало, и даже Годжо стал казаться не таким невыносимым. — Куда мы опять едем? — Тот капризно развалился в кресле и сложил руки на груди. — Что ты кругами катаешься? Хочешь, чтобы меня укачало?! — Мне было приказано везти вас на Красную площадь, мэм, — усмехнувшись, ответил Мегуми. — Вас там… кое-кто ожидает. Они ехали минут пять, не больше. Годжо заметно оживился, услышав об этом «кое-ком», он докапывался до Мегуми, требуя подробностей, но потом, увидев через окно Сукуну, расхаживающего недалеко от дороги с букетом в руках, Годжо засиял от восторга, однако выдержал паузу, дожидаясь, когда ему откроют дверь. Это сделал Сукуна. Он подошёл к мерину и ласково подал Годжо руку. Затем поймал его ладонь и поцеловал. — Привет, детка. Я решил устроить тебе небольшой сюрприз. — Масик… — Годжо заныл, прижавшись к его широкой груди. Он довольно юрко забрал цветы и несколько раз поцеловал щёки и губы Сукуны, пачкая их в красной помаде. Мегуми не слышал, что ещё Годжо мурлыкал на ухо боссу, занырнув под полу его шубы и что-то нежно лепеча. Сукуна обнял его в ответ и неторопливо пошёл в сторону Спасской башни Кремля. Снег, в точности такой, как в истории Годжо, тихо капал на землю. Мегуми оставалось только смотреть на то, как эти двое уходят вдаль. Он думал о рассказе жены босса и о Красной площади, которую когда-то впервые увидел Годжо-японская принцесса и этот, другой Годжо — русская королева. Люди меняются, и меняют их деньги. А огни Москвы всё те же… Скоро «лихие девяностые» кончатся. Это были последние мгновения эпохи криминальных российских авторитетов.