Господь из бутылки

Промозглым туманным утром какого-то ноября море прислало Билли записку. Он как раз вышел из дома и теперь хлопал себя по карманам, проверяя, не забыл ли кошелек, ключи или ксиву – стоял, как придурок, у самой двери и тихо ругался под нос, пока его внимание не привлекло движение на самой периферии зрения. Билли повернулся. У почтового ящика за забором ошивался какой-то мутный тип. Билли мгновенно опознал в нем типичного обитателя Ересиполиса – теперь он это умел. Что-то эдакое сквозило в тревожном очертании сгорбленных плеч, в том, как низко надвинут был на глаза капюшон толстовки, в том, как нервно он оглядывался по сторонам, явно непривычный к мирному уюту улиц Харингея. Карман его истертой кожанки странно топырился – кажется, там лежало что-то крупное. Билли напрягся. Подозрительный тип тоже его заметил. – Хэрроу? – спросил он негромко и нервно поскреб заросший щетиной подбородок, – Билли Хэрроу? – Кто спрашивает? – настороженно поинтересовался Билли, не делая никакой попытки подойти ближе. – Селлар. Помнишь меня, Билли? – сказал человек и вдруг понизил голос так, что Билли едва уловил его слова за шорохом шин проезжающего мимо авто, — Море передает привет. Билли помнил. Это Селлар принес ему вести о Мардж – тогда, давно, в другой жизни. Это Селлар разыскал его в прошлый раз, когда море захотело с ним пообщаться – оно наверняка решило, что, раз он смог найти Билли однажды, то все остальное будет делом навыка. И, кажется, не ошиблось. Это благодаря Селлару он смог вытащить Дейна из логова хаос-нацистов живым. Может, живым вторично, может, израненным, сломанным, но живым. Билли даже немного рад был видеть Селлара. Впрочем, это вовсе не означало, что он начал ему доверять. Дейн многому его научил. В кармане у Билли лежал фазер. Сентиментальная вещица, напоминание о том, чего никогда не случалось, для человека, который был мертв – но не только. После истории с кальмаром Билли нашел мастера, который зафишковал эту игрушку (по иронии, ему неизвестной, его точка находилась в Челси, в паре улиц от магазинчика покойного ныне Андерса Хупера) и неплохо поторговался за более перманентный эффект. Теперь он привычно держал руку на пластиковой рукояти и смотрел, как Селлар лезет в карман, чтобы достать оттуда… да. Это была бутылка. Билли уже видел такие прежде – старые, мутные, заросшие тиной и ячеистыми известковыми ложами давно почивших балянусов. Он помнил звук, с которым разбивалось об асфальт древнее стекло. Этот звук казался ему почти родным. – Вот, – пробормотал Селлар и поставил бутылку на почтовый ящик. – Дело сделано. – Спасибо, – сказал ему Билли. Селлар нервно дернул плечом, как бы говоря я-то что, засунул руки глубоко в карманы кожанки и удалился куда-то в общем направлении станции Мэйнор-хаус. Билли смотрел ему вслед до тех пор, пока его сгорбленная фигура не скрылась в тумане. Бутылка стояла на почтовом ящике. В жидком сером свете она казалась вертикальным пятнышком чернил. Билли подошел к ней с опаской. Его дела с морем закончились. В каком-то смысле он все еще был ему должен; примерно в том же смысле море было должно и Лондону. Город и стихия по-прежнему поддерживали величественный нейтралитет. Билли как-то навещал его нынешнее посольство – небольшой домик на одной из улочек Эрита. В тот визит море ему не ответило. Билли мог его понять. Теперь же море искало его само. И если уж оно обратилось к членам Братства, значит, дело было серьезное. Туман уже успел осесть на боках бутылки мелкими ледяными каплями. Билли повертел ее в руках и огляделся в поисках прохожих. Людей вокруг почти не было, только далеко впереди виднелись в тумане силуэты нескольких прохожих да переходила улицу старушка в старомодной шляпке. Билли сделал глубокий вдох и решительно грохнул бутылкой о кованый столбик ограды. Зеленое стекло разлетелось веером осколков, драконьими зубами вонзившихся в унылую серую почву лужайки. Переходившая улицу старушка покосилась на него неодобрительно, и он даже со своего места у ограды мог разглядеть, как скривился ее рот – хотя, возможно, в этом ему помогла помада цвета бешеной фуксии. Простите, одними губами сказал ей Билли, но без особой искренности. В конце концов, какое ей вообще было дело до разбитых бутылок? Как и ожидалось, внутри была записка. Билли осторожно выудил ее из осколков – бумага была влажной, чернила на ней кое-где расплылись вокруг букв коричневыми ореолами, но прочитать послание было можно. Билли вгляделся в украшенный замысловатыми вензелями убористый почерк. Мы даем и мы забираем, гласила записка. Из нашего тела произошли все вещи, в нас же они и вернутся, когда настанет конец времен. Наши воды везде. Мы неизменны и мы переменчивы. Вы лишь малые биолюмы в коже наших детей, но кракены помнят, и вы должны помнить тоже. Сегодня ночью. Жди. Билли перечитал записку еще дважды, но понятнее она не стала. Море велело ему ждать. Ждать чего? Где? В записке не значился адрес. Селлар ничего не сказал – значит, к новому посольству путь тоже был заказан, да и тащиться среди ночи аж в Эрит Билли не хотелось. Билли раздраженно моргнул и сунул записку в карман. На работу он уже опаздывал. Разбрасывая ботинками обертки от сэндвичей, шуршащие фантики и газеты, он думал о записке. Думал он о ней и тогда, когда ссыпался в подземку на Мэйнор-хаус. Думал, пока трясся в вонючем вагоне до Южного Кенсингтона, думал, пока выбирался обратно на поверхность, локтями распихивая серую недовольную толпу. Сумел выбросить ее из головы только тогда, когда толстый охранник у служебного входа недовольно побарабанил пальцами по своей стойке – Билли извинился, показал ему ксиву и протолкался в холл. Музей встретил его гулкой тишиной, и Билли заспешил по белым коридорам. Было около девяти утра. Толпы туристов должны были затопить центр не раньше, чем через час. Это время он планировал потратить на чашку кофе и болтовню с коллегами – на этой неделе у него не было экскурсий, а образцы в формалине могли подождать своего звездного часа чуточку дольше. Но теперь все его мысли занимала только записка. Жди, говорилось в ней. Ждать чего? Весь день у него все валилось из рук. Он бил пробирки, ронял стопки с отчетами, отмахивался от вопросов посетителей, заданных через хрипящий переговорник. Во время обеда разлил на рубашку кофе и надколол краешек своей любимой кружки (ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО БУДЕТ, ЕСЛИ ПЕРЕКОРМИТЬ ТРИББЛА? – вопрошал фарфор. Он очень гордился этой кружкой, пусть теперь, глядя на нее, иногда невольно вспоминал несчастного фамильяра Саймона Шоу), но даже не нашел в себе сил расстроиться по этому поводу. На многочисленные вопросы коллег отвечал бездумно, и они шептались за его спиной – может, с нашим симпатягой Билли все-таки что-то случилось? В последнее время он какой-то сам не свой, – но Билли их игнорировал. Рабочие часы ползли мучительно медленно, и к тому времени, как он вернулся в свою квартиру, от едва сдерживаемой нервозности у него мелко дрожали руки. Было почти семь, и даже по самым оптимистичным прогнозам но ночи оставалось часа три, а Билли теперь с трудом мог назвать себя оптимистом – скорее уж осторожным реалистом. Он выудил из холодильника остатки вчерашней пиццы и початую бутылку вина, плюхнулся на диван и включил телевизор. Была пятница, и на экране мелькали лица знаменитостей в бесконечной и бессмысленной веренице вечерних ток-шоу. Билли продолжал бесцельно листать каналы до тех пор, пока не наткнулся на «Торчвуд» – повторяли воскресную серию, и Харкнесс кривлялся на экране среди живописных сельских пейзажей. Билли фыркнул, но переключать не стал – другие альтернативы прельщали его еще меньше. Он только выключил звук и сделал щедрый глоток из бутылки. Он сам не заметил, как заснул – но проснулся рывком, с колотящимся сердцем и мокрой от пота футболкой. От пророческой сепии не осталось даже воспоминания, но иногда ему снились темные ледяные глубины, распахнутые охотничьи щупальца и движение без движения в смертоносной темноте. Его разбудил какой-то звук, привычный и вместе с тем совсем ему не знакомый, будто вырванный из контекста его сумбурных талассических кошмаров. Билли дерганым движением поправил сползшие набок очки и прислушался. В трубах клокотала вода. В глубине квартиры что-то журчало и булькало, глухо и зловеще, словно ведьмин котел из «Вуншпунша». Билли бросил взгляд на часы над телевизором – они показывали 3:02, но на его глазах зеленая двойка мигнула, сменяясь тройкой. Он встал с дивана, вытер о джинсы внезапно вспотевшие ладони и нырнул в темноту коридора, будто дайвер. Когда он щелкнул выключателем, море уже наполняло его ванну. Темная вода поднималась из слива, мелкими волнами билась о стенки акриловой посудины и дышала холодом, который Билли ощущал даже стоя в дверях. В помещении пахло йодом, водорослями и совсем немного – тухлой рыбой. Билли отклеился от косяка и осторожно приблизился к ванне. Плеснула приветственная волна. – Что все это значит? – поинтересовался Билли, не особенно, впрочем, рассчитывая на ответ. Рядом булькнуло. Билли скосил глаза и увидел, как из воды выныривает бутылка, такая же древняя и мутная, как та, которую отдал ему Селлар. Он выловил ее, шипя от кусачего холода, выдернул пробку и вытряхнул на ладонь влажную записку. Наши воды везде, говорили расплывающиеся чернила. Люди часто отдают нам вещи, в которых перестали нуждаться, и мы забираем у вас то, что вам дорого – взамен. Но иногда все выходит совсем наоборот. В ту ночь город вновь захлестнул потоп. Лондон стоял на море, и море в ярости своей смыло все, что осталось от Гризамента. Мы помним дитя, которого не было, Билли Хэрроу. Оно перестало быть нашим, но ты позаботился о нем, когда никто больше не мог. Долги должны быть оплачены. – Я все еще не понимаю, – сказал Билли, и это была неправда. Понимание затопило его с головой мгновенно, не оставив в груди ни молекулы воздуха. Он просто не смел надеяться. Море не ответило ему. Мелкая рябь его волн сошла на нет, и поверхность воды в ванне стала темной и гладкой, как стекло. Билли с опаской наклонился над ней и увидел бездну, многие и многие километры черных ледяных вод, уходящие вниз и вниз и вниз и вниз из его тесной холостяцкой ванной. Что-то белело на дне этой бездны – озеро тумана, будто тяжелый и густой древесный дым от этих смешных восточных конусов, которые так любила жечь одна из его немногочисленных бывших. Билли читал о глубоководных подводных озерах, областях сверхсоленой воды, где не могло выжить ничто, кроме самых примитивных бактерий. Он видел зернистые фотографии, снятые батискафами в Мексиканском заливе и у дна Красного моря, размытые, нечеткие, сверхъестественные в своей неподвижности бассейны дымного молока, окруженные колониями моллюсков, раскрывших створки навстречу несущим пищу придонным течениям. Но тогда его интересовали только моллюски. Он склонился над водой так низко, что при желании мог бы окунуть в нее кончик носа, но даже его судорожное, сбивчивое дыхание не могло нарушить зеркального спокойствия ее поверхности. Жидкая соль оставалась неподвижной, но вместе с тем становилась ближе, будто это он несся ей навстречу, как какой-то абсурдистский мясной батискаф. А еще в ней что-то было, и темный силуэт проступал из белого тумана все отчетливей – вот показались испещренные чернильными венами кисти рук, обозначилась складками ткань толстовки. Словно остров из океана, из рапы всплыло лицо, и налитые сепией глаза, подернутые белесой поволокой смерти, безучастно уставились вверх, туда, где сквозь крошечное окошко в бездну заглядывал Билли. Долги должны быть оплачены, сказало море. Глубокой ночью какого-то ноября, почти год спустя после апокалипсиса, которого не могло быть, Билли смотрел на Дейна. – Быть не может, – потрясенно выдохнул он. Поверхность воды пошла мелкой рябью, словно от смеха. Словно во сне Билли протянул руки к Дейну, и море обожгло его ледяным холодом – а потом он вдруг оказался в воде весь, целиком, и черная бездна обняла его, погребла под собой и в себе, и Дейн был совсем рядом, и профиль его возвышался из рапы, монументальный, как донжон Тауэра над водами Темзы, и море шептало ему фиаско фиаско нет дня более святого чем сегодняшний нет времени благословеннее чем сейчас, и Билли вцепился обеими руками в толстовку Дейна и потянул – и вырвался из воды в облаке брызг, хватая ртом пропитанный йодом и солью воздух. Легкие у него горели, Дейн в руках был тяжелым, чудовищно, неподъемно тяжелым, а ледяная вода вытягивала из тела последнее тепло. Он заскребся, пытаясь выбраться и вытащить тело Дейна, неуклюже толкнул его через бортик ванны и перевалился сам, стуча зубами. Дейн шлепнулся на пол с глухим и влажным плюх. Он все еще был окончательно и бесповоротно мертв. Билли, тяжело дыша, без сил растянулся рядом с ним. Его колотила крупная дрожь, а судорожное дыхание вырывалось из приоткрытого рта туманными облачками и бесследно таяло в холодном воздухе. Море билось волнами о бортики ванны и смеялось. Глухо стукнула об акрил бутылка. Очки у Билли запотели, но сил протереть их не было, и он шарил рукой не глядя до тех пор, пока не выловил ее. Пробку он вытащил зубами. Долг уплачен, сообщила ему записка. Буквы расплывались в усеянных каплями стеклах очков, но это не мешало Билли. Никогда не мешало. Ваши боги безразличны и не похожи на вас. Не было кракена, но есть другие. Паства осталась. Они помнят, не помня, и ждут, пусть и сами не знают, чего. – Он мертв, – пробормотал Билли и обхватил себя руками, – ты вернуло его, но он мертв. Я не смог его удержать тогда, как же сумею вернуть сейчас? Волна плеснула вновь, и очередная бутылка перекатилась через акриловый бортик и упала, расплескавшись по кафельному полу веером осколков. Билли осторожно подобрал влажный свиток. «Фиаско» означает «бутылка», сказало ему море. И ушло, с глухим звуком всосалось обратно в слив, проклокотало по трубам и пропало совсем, оставив после себя только древнее стекло, холод, запах йода и водорослей и лужи на плитке. Билли вновь был один. Дейн рядом безразлично смотрел в потолок глазами, что видели гораздо дальше, чем на две тысячи ярдов. Билли осторожно провел ладонью по его лицу, пальцами коснулся торчащего ежика волос, слипшихся и почти черных от воды. Дейн был холодный, бледный и такой неподвижный, какими бывают только мертвецы. Билли удивился сохранности его тела: ни следа разложения, ни пятнышка гниения, словно и не вгрызались в его кожу миллиарды охочих до поживы бактерий. Сейчас, лежа на кафельном полу его ванной, он был совсем таким же, каким Билли запомнил его из другой, прошлой жизни – нечеловечески спокойным и несомненно мертвым. – Ну и что же мне с тобой делать, приятель? – пробормотал Билли с нервным выдохом и вновь погладил темные влажные волосы. Выдох перерос в смешок, а смешок стал волной истерического хохота – она вырвалась из груди Билли настоящим девятым валом, и он не смог ее сдержать. Надо же, подумал он, сдвигая очки на лоб и вытирая выступившие слезы, многое повидал, но с трупом мне разговаривать еще не приходилось. Все когда-то бывает впервые, да? Ну и хохма. Билли подполз к Дейну поближе. Приподнял тяжелое, тяжелое тело и устроил голову у себя на коленях – она болталась, как у тряпичной куклы, и пришлось придержать ее рукой. Дальше дело было за малым. Билли не был ангелом памяти, но он мог делать… вещи. Что-то ему объяснил Дейн, что-то – Сайра, и даже бывший констебль Коллингсвуд незаметно для себя поучаствовала в его обучении. До большинства вещей он додумался сам – терпеливо собирал знания по осколкам в приступах метафорообразующей тауматургической лихорадки. Охотился за тайнами. Договаривался с реальностью. Что нужно сделать, чтобы вернуть человека к жизни? Вдохнуть ее обратно в тело. Это знает любой дайвер. Этому обучен каждый лондонский танатонавт. И плевать, что тело мертво уже год или около того. Так думал Билли, склонившись над Дейном и внимательно вглядываясь в белесо-бездонные глаза. Любое тело – это сосуд. Что есть сосуд? Кувшин. Бутылка. Банка. А в банках Билли Хэрроу был настоящим специалистом. Он набрал в грудь побольше воздуха, и, не давая себе времени на раздумья, прижался к губам Дейна своими – а потом выдохнул, сильно и резко. Мир наполнился звоном стекла, тонким и непрерывным, замершим на самой грани слышимости. У диафрагмы Билли плескалась история, и он, напрягшись, удерживал ее в покое. Лампочка, казалось, потускнела. Все вокруг стало немного расплывчатым и странно выхолощенным, будто крошечная ванная комната оказалась вдруг по самый потолок заполнена консервантом, совсем как банка с образцами, и свет странно преломлялся в загустевшем воздухе. Билли держал время. Дейн оставался неподвижным. Что бы он ни делал сейчас, божественно несведущий, вооруженный только наитием и странной, слепой надеждой, этого было недостаточно. «Фиаско», сказало море перед тем, как уйти. «Фиаско» означает «бутылка». Билли вдруг вспомнил о клепсидре, стоявшей на его рабочем столе в Центре. Эту забавную игрушку его коллега Кэт привезла ему из Египта в качестве сувенира. Это чтобы было приятнее витать в облаках, сказала она тогда, и долго смеялась, пока он с выражением гипертрофированного восторга на лице вертел подарок в руках. Ему нравилось наблюдать за танцем глицериновых капель в прямоугольной пластиковой колбе – они весело прыгали вниз, скатываясь по прозрачным ступенькам, каждый цвет в своем отдельном отсеке, до тех пор, пока не собирались на дне яркими озерцами. Тогда Билли просто переворачивал клепсидру, и все начиналось снова. Боже, подумал Билли, неужели все настолько просто? – и рассмеялся от невероятного облегчения. А потом перевернул бутылку. По ступенькам реальности веселой вереницей глицериновых шариков поскакало время. Вибрировали линзы его очков, тихонько позванивало, сталкиваясь, древнее стекло, и озерцо сверкающих в неярком свете шестидесятиваттной лампочки осколков мелодично трепетало на старом кафеле. Билли не видел, но знал – что-то меняется вокруг. Не было никаких спецэффектов – не капала из лужиц вода, не устремлялась вверх, чтобы вновь собраться в ванне, не становилась целой разбитая на полу бутылка. Просто что-то сдвинулось, дрогнуло и замерло – резко, отрывочно, немного нелепо. Словно Вселенная вдруг дернула ручник. В ушах у Билли звенело стекло, но к этому примешивался еще какой-то странный – тихий, ритмичный и шелестящий, будто радио, настроенное на пустую волну. Он осторожно расслабил живот, и время отхлынуло из его груди, но звук не прекратился. Билли посмотрел вниз, на Дейна, и увидел, как под мокрой тканью толстовки движется его грудь. Дейна колотила крупная дрожь. Он пытался вдохнуть. Для Билли весь мир снова замер, и в этот раз не было его вины – просто на одно краткое мгновение все вдруг зависло в хрупком, кристальном, прекрасном равновесии, как натянутая струна замирает за мгновение до того, как порваться. А потом Дейн закашлялся, дернулся, с хрипом повернулся набок и его вырвало. Он задыхался и отплевывал морскую воду и остатки Гризамента вместе с комочками свернувшейся крови, а сепия бога, которого никогда не было, черными слезами струилась из его глаз и мутными разводами выступала из пор. Он блевал до тех пор, пока из него не вышло все, а потом вновь дернулся и затих, уложив тяжелую голову Билли на колени, и грудь его прерывисто, судорожно вздымалась, и колотилось в бешеном, неровном ритме сердце, и Билли держал его и думал, что теперь все будет хорошо, ведь не было дня более святого, чем сегодняшний, и времени благословеннее, чем сейчас. Стояла ночь какого-то ноября. В мире царил год бутылки. Они были за стеклом.