глазища

Броня под задницей горячая и ладони об неё обманчиво греются, как от буржуйки; в полдень солнце не такое злое, как после двух, но уже палит во все тридцать два, будто из ппш; под зноем опасно размаривает. У боевиков затишье. В лагере крепко несёт жратвой. Вадик непроизвольно тянет носом. Сегодня один из редких для Каспия безветренных дней и в запахи в воздухе стоят плотным киселём. Вадик возбуждённо принюхивается. В нос затекает масляная гарь зажарки и вскрытого шпика; варят шулюмку. Вадик вытягивается на обшивке. Закладывает руки за голову. Лопатки жжёт. Сладко. Лениво. Вадик перекусывает зубочистку. Прикрывает глаза. После обеда они, если успеют, будут варить четырки. Со стороны лагеря кто-то еле слышно подходит. Вадик знает это ещё до того, как хрустнет гравий под берцем. Со стороны Вадик выглядит дрыхнущим, расслабленным до состояния порванной резинки в кожухе, но Вадик не год и не два отпрыгал здесь и до этого — в Афганистане, он и на гражданке-то толком не спит, а здесь ваще всегда наизготове — хочется жить. Хочется целым. Вадик слаженным рывком сгребает автомат и скатывается под гребень корпуса. Смотрит: пришёл Волков. Вадик запрыгивает обратно. Волков садится рядом. Волкова зовут Олегом и он, за длинные субтропические дни зализанный солнцем, прожарился до испанской бронзы. Олег смеётся. У Олега белые зубы; он не видел Афганистан, потому что родился на год позже. Вадик трахает его в раскалившейся за день кабине, на продавленной сидушке, ещё обжигающе тёплой; на каспии ночи пугающе светлые. Кожа Олега светится в сиреневых сумерках. Олег настороженно молчит и недоверчиво смотрит широко распахнутыми глазищами-черешнями. У него ладная фигура, сохранившая черты подросткового в узкой талии. Вадик не сомневается в себе, в том, что всё будет кока кола, и в нацарапаном на жестяном листе укрепа постулате: «олег пошёл нахуй». Олег отлично ходит. Стреляет. Думает. Выглядит. Особенно сейчас, спустя сто лет одиночества; Вадик трахает и кусает его так, будто хочет сожрать и порвать одновременно. Он добавляет к хую два пальца и двигает ими в асинхрон. Олег закусывает костяшки красивого кулака, глухо рычит. Вадик спускает в него и зубами впивается в тонкую кожу над правом ребром. От одной мысли о том, как Олег своими красивыми пальцами будет потом вычищаться после него, молча, украдкой трахая себя пальцами в брезентовом душе, опавший хуй оживает. Не до конца; Вадик елозит заинтересованным пахом об разъёбанного Олега и держит его под коленки так, что по форме лап останутся синяки. Олег дрожит, скудно кончая себе на живот. Живот у него тоже секси. Вадик размазывает каплю кончи большим пальцем. Подушечкой ощущаются наметки пресса. Вадик придавливает ладонью над лобком. Снова начинает быстро толкаться. Глубоко. Больно. Олег стонет, выгибаясь. Вадик до усрачки хочет ладонью почувствовать, как приподнимается его плоский живот, когда хуй входит максимально глубоко. Не получается. Так, так-то, у людей не бывает. Только в бульварных романах эротического содержания. Олег дёргается и тянет воздух через сжатые зубы. На пике кайфа сучит ладонью по сидушке. От их тел дерматин влажный, шлепки ладони об него звучат пошло. Вадик снова кончает внутрь. Это первый и последний раз, когда они трахаются. Так, во всяком случае, думает Вадик до девяносто шестого. Их отряд незадолго после размазывает артой; выживает полтора землекопа. Куцые остатки раскидывают по чужим. Олега забрасывают за кряж, в роту к подрывникам. До Вадика потом долетают обрывочные слухи, что их накрыли с воздуха и все двухсотые. Или не все. Или не с воздуха. В девяносто шестом Вад с корешками культурно отдыхает на Думской. Ржут, вспоминают духовскую жизнь, дембель, павших товарищей. Для поддержания боевого духа заваливаются в бар. Рассыпаются вдоль стойки. Бармен кажется Вадику смутно знакомым. Он узнаёт его после третьей текилы — ба! какие люди, — и, перегнувшись через бар, со всей дури хлопает по плечу. Олег морщится. Вадик хочет шлёпнуть его по заднице, но текила разбавленная: он ещё трезв. Он кидает на стойку мятые евро и шутит про отсос на сдачу; получает в морду. Дальше сидит, довольно прижимая лёд к фонарю. Следующим вечером после закрытия богадельни трахает Олега на съёмных. Гандоны при себе обнаруживаются какие-то стрёмные, налезают кое-как, и Вадик, харкнув на принцип, ныряет в омут сомнительных удовольствий без них; похуй. Но арвт он точно пропьёт. В Чечне за Олегом водилась дурная привычка ставиться одним баяном на двоих. Ампулки им тогда хорошенько мозги поплавили. Молочная жижа в десятке — лекарство от ума, инстинкта самосохранения — всегда в избытке. Могло не хватать жратвы, патронов, бинтов; не хмурого. Прикол не кончался. Вадик ебет Олега по старой памяти: в темноте и предварительно вмазавшись. На приколе, как грится. Как доктор прописал. Олег запрокидывает голову так, что она свешивается с кровати. Отросшие чернявые пряди смешно клубятся по шее. Вадик разглядывает острый кадык. Он мог бы вырвать его прям щас. Двумя пальцами, серьёзно. Просто не хочет. Олег ёрзает и приподнимается на локтях; Вадик в нём по самые яйца. Душно. Пыльно. Липко. Олег тяжело дышит и скорбно жмурится. Вадик кладёт ладонь ему на щеку. Проводит в сторону уха. С нажимом. Верхняя губа частично вздёргивается. Приоткрывается десна. Секси. Вадик заталкивает Олегу в рот большой палец. Олег мгновенно улавливает; приоткрывает пасть, впускает пощупать зубы. Сосёт, прихватывая фалангу сухими губами. Конечно же, он не хуячит в общепите всерьёз. Не делает свои невъебенные маргариты просто так, без наёбки. Олег не из этих. Не любит работать с людьми. Олег там шарился чисто под прикрытием. Он же теперь важный хуй, работает на какую-то шишку. Богатую, капризную. Шишка периодически выдёргивает Олега из-под Вадика, но Вадик не обижается; он потом дрочит под нормисную порнуху с кассетника, думая, как Олег, растраханный, не успев кончить, мается посреди цыганского барокко — вне цыганского барокко шишек таких масштабов Вадик не видел. Шишка Олега с претензией, эпатирует. Верняк, что из этих. Новорусов. Дворняжья порода. Быдлота с кошельками. Вадик работает на быдлоту; кошельки тугие, пахнут крокодилом и свежей банковской красочкой. Вадик любит этот запашок. Много лучше, чем напалм и припаянное разрывной мясо. Вадик устал таскать разгрузку. Заебался. Прогнулся. Теперь носит тапочки в зубах. В этом же тоже есть шарм. Они, прогнувшиеся, буквально тонут в бабле. На свежую кровь бабло своей свежей красочкой хорошо липнет. От бабок и сытой жизни в тылу Вадик жиреет и дуреет. Все дуреют. Олег тоже нажратый, как домашний кот. От своей шишки иногда возвращается, быстренько раскидавшись, и Вадик, потеряв эрекцию, но не интерес, доводит начатое дело уже рукой; в правой сигарка, левая тремя пальцами в Олеге. Перстни с янтарной вставкой Вадик во время вставки не снимает. Увлечённо кусает сигу за фильтр. Пепел льётся на партак. Олег до мелово бледных костяшек стискивает тумбочку. Упирается лбом в зеркало. От его ногтей на ореховой крышке расползается кракелюр. Ретро, ебать его в рот. Вадик с усмешкой разгрызает сижку. Олег живёт хуй пойми где. Хуй пойми как. Олег сам — хуй пойми что. Он дрочется на курортах, пока Вадик покупает шестисотый мерин и трёшку в центре. Вадик трахает его, загорелого, на какой-то левой блат-хате и загривок у Олега после двухмесячной пропажи пахнет солнцем. Вадик принюхивается. Не, не солнцем; горелой кожей. Как после протравки блиндажей за Грозным. Вадик схватывает Олега под кадык. Пережимает горло так, чтоб задёргался. Шея у Олега гладко выбрита. Вадик вгрызается в неё, как в мосол. Хочется выпить. Высосать костный мозг. На закусь. Он кусает Олега за жопу, в плечо, левее пупка, в протуберанец и за язык. Голодно. Холодно. — Откуда ты, бля, ваще меня вспомнил, — Олег, зевая, прохрустывает спину. Между лопаток у него безвкусная колка серой волчьей башки. Вадик давит подкативший зевок. — Дрочил на тебя много, — ухмыляется он. — Икал? — Каждый бж день, — хмыкает Олег. — Не-е, — всё-таки зевает Вадик. — Я ж ток по ночам… Если стереть всю хуйню, как фольгированный кирпич с купона, то Вадик реально помнил. Потому что хотел. Хотя, если по-хорошему, по справедливости, трезвым взглядом — нехуй помнить было. Ну, потискались. Спину друг другу прикрыли пару раз. Всё. Ничё такого прям. Экстраординарного. Но, видать, тогда реально долго никого не было; Вадик держал в башке плёнкой из карманного тубуса бабьи ресницы и хмурый разлёт бровей. Шрам от штопора на указательном правой. То, как бережно тонкие губы брали из рук самокрутку; зажигалка выхватила из южной ночи лоб и спинку татарского носа — секунда. Эту секунду Вадику отпечатало на сетчатке. Как и много других; только те были страшные в своей обыденности сцены батального характера. Кусочки военной рутины. До и после Олега куча народу тоже была. Девочки, мальчики. На гражданке Вадик Олега бы не вспомнил. Точно бы не искал специально. Не тот уровень. Не тот человечек. От нижнего ребра и до коленки палец по бархатистой коже скользит с нажимом. У них первых в постсовке появились пейджеры. Они, пока ебали Грозный вбок и наискосок, проебали танки у белого дома. Сексуальную революцию. По телеку крутили необременённую сюжетами эротику и последний фильм Гайдая. Совок раскололся к ху-ям. Раскололи. Три долбоёба в беловежке; ради чего? Ну, хозяевам, шушаре в малиновых пиджаках и ларёчникам-то было понятно; а остальным нахуя? Вадик думал об этом зло и очень дозированно, пока бычок не начинал печь пальцы; а курил Вадик щас редко, никогда почти. Олег трёт нижнюю губу. Он неуклюже сидит на диване, подтянув коленки к подбородку. По второму криминальная Россия. На Олеге постное ебало и ничего, кроме боксеров. Вадик пьёт кофе, облокотившись жопой об тумбочку. Сегодня затишье. Вчера тоже было. Олег приехал с вечера и, если истеричка до сих пор не сдёрнула его к себе, значит, в Питере реально тихо. Вадик смотрит в короткостриженный затылок. У Олега вкусная шея. Из-под ворота футболки торчит узел гайтана и цепка. Хочется укусить. Вадик подаётся вперёд. Олег, почуяв, оборачивается всем корпусом. Складывает локти на спинку дивана. Вопросительно палит. Вадик щерится. На экране титры. Трубки с пейджами молчат; в Багдаде всё спокойно. У нанимателя Олега нет ни такта, ни личной жизни, нихуя; он звонит Олегу в любое время и, когда кнопочная нокия (пиздецки модная, слайдер) в очередной раз начинает дрожать, Вадик отвечает на звонок. Олег всё равно не может: Вадик в это время заправляет ему за щеку. Вадик мурлычет в трубу: «через две минуты перезвонит, сейчас занят» и, прикрыв решётку рукой, добавляет: «моим хуем». Олег смотрит снизу вверх. Лоб в налипших прядках. Глазища злые и блядские. Он послал бы Вадика нахуй, если бы не было занятия поинтереснее. Олег фанатично любит сосать. Любит, когда ебут по слюне. Когда кусают в холку, бьют по жопе до синяков. Вадик знает его как будто бы наизусть. Что Олег любит ебаться с Вадиком, а Вадика не очень; Вадик не ревнует. Он нихуя не испытывает ещё с Египта, не любит и Олега. А ебаться прикольно. Как хубба-бубба и «технология» по ик-порту; Вадик на гражданке мается. Пыхает шмаль, лупит грушу в ракушке. Делать решительно нехуй. Ебаться — выученный жест, гормональный сброс. Сток отходов адреналиновой ломки. Как разрядить обойму в тарелочки. Как кровопускание. Олег смешно покусывает подушечку большого пальца, когда думает. Надувает пузырь из двух пластинок бубльгума. У него секси рот. Шрам на верхней слева чуток вздёргивает и без того пухлую губёшку. Вадику нравится забираться под неё пальцами, щупать десну. У Олега крупные зубы, выразительно белые на смуглом лице; как у турков и шейхов. Вадик не раз видел эти хорошие, лошадиные зубы в кровавой подливе; когда Олегу били ебло прикладом, когда роняли об капот, когда Олег сам падал мордой в землю, пряча глаза от осколков, когда Вадик бил ему морду сам. Когда прокусывал губу. Вадик знает Олега как облупленного. Поэтому шутит, что тот поёбывает своего шефа — напомаженного, рыжего полупидора с сучьими нотками. Потому что Олегу такое не торт. Вроде как. Или торт; похуй. С шефом Олега Вадику делить при любом раскладе нечего. Вадику не нужен пёсик, смазливый мальчик на шефе не заправит Олегу полный бак. И Олег Вадику, в общем-то, в хуй не упёрся; фигурально. Физически своей подтянутой жопой упирался не раз. Задница у Олега такая классная, что компенсирует хуёвый характер — Олег на своём родном плюет через зубы «аннан бэтэк», когда Вадик, исключительно чтоб доебать, зовёт его сахарком. Вадик ловит его кулак в сантиметре от переносицы и ржёт. Они оба знают, от чьего укуса у Олега на левом полужопии шрам-полумесяц. В дветыщевосьмом, когда всей Европе наступает пиздец, Вадика сманивают узкоглазые. Какой-то синдикат; Вадик не думает, что надолго там задержится, но до конца кризиса котлета у желтолицых самая вкусная. Он съебывает на месяц в Шанхай и по кромке черпает нюансы: наниматель из китайско-бурятского подряда дядькой кажется важным и ведёт себя соответствующе. Вещества, контрабандные пушки. Сеть пускает корни в центральные регионы, ближе к Балтике; при великом си разгуляться сложнее и страшнее, питерская смятая вседозволенность — лакомый кусок. Вадик, пожрав лапши и вспомнив уроки китайского, возвращается обратно. Выдыхает: восток — не его тема. Пять лет на востоковедении дали определенное понимание. Олег живёт всё там же. Ну, скорее, держит барахло. Квартира имеет вид необжитой, как посуточные проститутошные двушки. (Как? Вадик ухмыляется.) Он привозит Олегу сувенир: куботан и новую татушку в попсово-азиатском стиле. Они трахаются на собранном диване. Олег пресно шутит про Мулан. Он всё также носит за поясом ствол и кастет в кармане косухи. Вадик шутит про евроремонт. Тоже несмешно. Олег ржёт, запрокидывая голову на подлокотник. Грудь у него в царапинах. Ловил кошку, мысленно панчует Вадик. Они почти не говорят о делах. — Всё там же? — спрашивает Вадик. Олег кивает, прихлёбывая балтийский чай. Значит, красивую суку в кач-ве нанимателя Олег всё-таки оценил. Освоил. Одобряемо. Вадик трёт угол челюсти. Однодневная щетина слабо колется. Он бы, наверное, так не сделал. Каша хороша, если перловка с тушёнкой, а когда личное с профессиональным — хуйня, а не каша, если честно. Аукнется. Чужие ошибки надо усваивать; Вадик имеет опыт. Вадик умеет бесшумно ходить и резать растяжки, и яремную резать тоже, кстати, — пресекать такую хуйню ручки обучены. Как у хирургов: ubi pus, ubi res. Но Олегу он ниче не говорит. Потому что не его собачье дело. Потому что исламский бог Олегу судья. Не ввязываться в хуйню — это раз, смотреть в свою тарелку — это два. Принципы ЗОЖ по мнению лайф коуча Вадика. Принципы Вадика — труха ебаная. Гибче эквилибристочки на пилоне. Вадик знает, что к Олегу у него выверенное временем нихуя, но Олег опять пропадает по первому «фас» и возвращается, на два месяца опоздав за слухами, что подох где-то за бугром; возвращается перебитый, больной и бешеный. И в груди у Вадика, спаянной контрактурами, выбрасывающей дыхательные движения с частотой метронома, что-то уёбищно ухает. Они потом по приколу пиздятся. В шутку, раз в какое-то время полезно сравнить навыки; катаются по ламинату, гулко стукаясь затылками и локтями. Чем дольше, тем злее. Как у волчат, когда в запале возня переходит в грызню, так и тут; Вадик смотрит Олегу в лицо, скуластое, хмурое, и очень хочет сломать ему некрасивый нос. Уебать в переносицу. Волков блокирует его, сидя сверху. Елозит жопой. Вадик видит его стояк, натягивающий холщу спортивок. У Вадика тоже стоит. Они грязно и рвано ебутся. Вадик стягивает с Олега футболку. Олег недовольно морщится. На груди вышивка крестиком, на спине ожоги. Вадик сначала думает об осколочно-взрывных трофеях, сильно не лапает, выбирает; спустя две позы уже похуй. Олег убитой спиной проезжается по полу и скулит. Вадик держит его под разведённые коленки. До созвездий под чернотой век хорошо. Хуёво. Привязался. Лись? Олег неосознанно копирует его, когда курит; так же мусолит сигарету, гоняет по углам рта, как Вадик зубочистку. Сложно не привязаться. Рот у Олега охуенный. Его оральные фиксации Вадику льстят. Вадик съёбывает в Каир по делам и возвращается, когда семью посла вырезают с корнем. Не его косяк, но отметина-трещина на морде поспорила бы; Вадик всё ещё не разучился чувствовать вину за убийства детей. Что-то гнилое, вязкое в нём до сих пор не атрофировались и болит, — он приземляется в Пулково с зашитой губой и в рейбанах. Олег трогает свежий шов и спрашивает: «болит?». Больше из вежливости. Вадик ухмыляется, отрицательно мотая отросшей белёсой копной: «что ты, душка, конечно, нет». Они валяются под пледом на незастеленном диване и в полоске уличного света видно, как пляшет пыль. Олег трёт щёку пальцем. Он полулежит, оперевшись на предплечье, и Вадик смотрит на него снизу вверх. На флегматично сжатые губы. На родинку возле соска. Олег склоняет голову и смотрит на Вадика в ответ своими до жути красивыми глазищами. В них привычный похуй и тень, похожая на поганую, гражданскую жалость. — Я завтра тоже уеду. — И чё? — спрашивает Вадик. — Не все вещи могу забрать. Можешь выкинуть. — Нахуя? — сухо сглатывает Вадик. — Пусть будут тут. Он понимает, к чему катится разговор. О чём щас речь и всё такое. Но долбоёба будет строить до последнего. Таков путь. — Нахуя, — вторит Олег и делает бровью так, что над переносицей появляется серьезная складка. — Я вряд ли вернусь. А этот хлам занимает место. Выброси. Чтоб не мешался. — Ага, — улыбается Вадик. — Как скажешь. Расхламлюсь, как только порог переступишь. Не ссы, конфетка, твои футболки мне не достанутся. Олег улыбается в ответ. Вадик чувствует, как от улыбки натягивается кетгут в губе. Трогает большим пальцем. Впервые за добрый десяток лет больно настолько, что хочется заорать.