Порог боли

День 3: Опасный обрыв. Саске проснулся рано, но не двигался, продолжая лежать на боку. Его взгляд был прикован к тёмному экрану в углу комнаты, замершему в немом ожидании. Позади, почти невесомо, покоилась рука Итачи, мягко охватывая его талию. Тёплое дыхание брата касалось кожи шеи, оставляя едва уловимый след, который заставлял тело откликаться предательской дрожью. Он не шелохнулся. Только слушал, как в тишине размеренно бьётся его собственное сердце. Ожидал. И, словно откликаясь на его мысли, в темноте вспыхнул резкий белый свет. Выберите одно из заданий: 1. Испытуемый A должен нанести испытуемому B рану длиной не менее 20 см и глубиной 1 см. 2. Испытуемый B должен сделать испытуемому A клизму. 3. Испытуемый B должен получить у испытуемого A семенную жидкость. Саске смотрел на строки текста, но его мысли блуждали где-то далеко. Он знал, что выполнение второго и третьего варианта — всего лишь вопрос времени. Они не могли надеяться, что каждое последующее испытание окажется менее мерзким, чем предыдущее. Здесь не было логики, не было смысла. Только неизбежность. Он хотел, чтобы Итачи не просыпался. Хоть немного дольше. Хоть ещё пару минут. Пока тишина оставалась нетронутой, пока он мог притворяться, что этого выбора не существует. Но его надежды рассыпались, как хрупкий пепел, когда дыхание брата изменилось. Оно стало глубже, ровнее — слишком осознанным, слишком собранным. Итачи не спал. Он не двигался и не говорил ни слова, но Саске знал — он тоже смотрит на экран. Тишина между ними сгустилась, тяжёлая, давящая. Воздух звенел натянутой струной, и стоило кому-то двинуться — она лопнет. Прошла вечность, прежде чем Итачи, наконец, заговорил. Его голос был низким, чуть приглушённым: — Саске? — Да, — отозвался Саске, едва слышно, но этого хватило, чтобы дать понять: он тоже не спит. Рука Итачи чуть ослабила хватку на его талии, будто давая пространство, но не отпуская. — Если ты не можешь это сделать... Саске осторожно выскользнул из объятий, развернулся и оказался лицом к лицу с братом. Расстояние между ними почти отсутствовало, и горячее дыхание Итачи обжигало кожу, словно делая воздух плотнее, насыщеннее. В этой опасной близости он мог разглядеть мельчайшие пушковые волоски на щеках Саске, мягкие, как мех маленького зверька. Его пальцы едва заметно дёрнулись, будто инстинктивно потянулись к брату. Ему хотелось поцеловать его. — Прекрати. Ты же знаешь, что я не позволю тебе... — глухо проговорил Саске, опуская взгляд, избегая его глаз. Итачи смотрел на него внимательно. Ему казалось, что кожа Саске тонкая, почти хрупкая. Стоит лишь прикоснуться — и она треснет. Он неожиданно склонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на закрытых веках Саске. — Спасибо, — тихо произнёс он. Саске резко сел, как будто его обдало холодной водой. Сердце вдруг заколотилось так бешено, что это пугало. — Не говори так! — вырвалось у него. Голос прозвучал резче, чем он рассчитывал. — Это будет неприятно не только мне, но и тебе! Зачем благодарить за такое? Он резко вскочил с кровати, едва удержав равновесие, и пошатываясь направился в ванную. Холодная вода, которую он плеснул себе в лицо, мгновенно испарялась от жара его кожи.

"На этот раз выхода нет," — с болезненной ясностью пронеслось у него в голове. "Избежать этого просто невозможно." — Ты хочешь… — начал Итачи, но не успел договорить. — Всё равно, — Саске перебил его, даже не взглянув в сторону. Голос звучал ровно, почти отрешённо. — Мне без разницы. Итачи тихо вздохнул, будто заранее знал, каким будет ответ. — Ты слишком зацикливаешься на этом. Если не я, то потом всё равно найдётся кто-то другой. — Брат… — голос Саске дрогнул, протяжный и глухой, почти умоляющий, как будто он пытался заставить Итачи остановиться, не произносить эти слова вслух. Он сидел на краю кровати, напряжённый, словно собирался переступить незримую черту. С возрастом подобные моменты становились всё реже. Когда Саске позволял себе открыто показывать свою уязвимость и просить поддержки, это словно залечивало что-то сломанное внутри Итачи. Он не мог отвернуться. — Закрой глаза, как тогда, — тихо произнёс Итачи, его голос был мягким, почти убаюкивающим. Саске устроился боком у него на коленях, но он больше не казался лёгким, как раньше. Детская хрупкость ушла, уступив место весу взрослого тела, наполненного силой. Когда Итачи потянулся, стягивая свободный пояс пижамы с нелепым мультяшным узором, Саске судорожно вцепился в ткань у него на спине, словно пытаясь удержаться. Его неопытное тело дрогнуло, пойманное врасплох новыми, пугающе приятными ощущениями. Тёплая ладонь Итачи скользнула ниже, легко обхватив его нежную плоть. Он провёл пальцами по мешочку, едва касаясь, поглаживая снизу вверх. Саске судорожно вдохнул, мышцы его живота невольно сократились. Напряжение, нарастающее внизу, было новым, почти невыносимым. — Гэгэ… Итачи мягко прижал его голову, позволяя Саске укрыться на своём плече. Тот, словно спасаясь от реальности, уткнулся раскалёнными щеками в тёплую кожу брата, жадно вжимаясь всё ближе, будто надеясь исчезнуть в его объятиях. Бледные, словно выточенные из слоновой кости, бёдра Саске с каждым прикосновением Итачи наливались нежно-розовым румянцем. Грубые ладони брата, с отчётливо очерченными фалангами пальцев, уверенно обхватывали его плоть, двигаясь с ленивой медлительностью. Саске сдавленно дышал, тело дрожало, мышцы напрягались, как натянутые струны. Итачи, не говоря ни слова, погладил его по волосам, жестом, в котором слились нежность и безоговорочное обладание. Саске резко вздрогнул, когда Итачи, нарочно дразня, провёл пальцами по чувствительной головке. Вспыхнувшее наслаждение оказалось таким резким и неожиданным, что почти пугало своей чуждостью. Как это может быть приятнее, чем… самому себе? – пронеслась в его голове сбивчивая мысль, утонув в водовороте ощущений. Сознание раскололось между запретным восторгом и внезапным, гнетущим стыдом, пронзающим нутро, как игла. В ответ на захлестнувшие его ощущения, слишком сильные и непривычные, Саске в замешательстве обвил Итачи руками, словно пытаясь удержаться на плаву. — Брат… гэгэ… ах… — его голос был тихим, почти жалобным, будто он искал защиты у того, кто сам стал причиной его смятения. Саске не заметил, когда открыл глаза. Он оказался напротив Итачи, их взгляды встретились на опасно близком расстоянии. Две пары одинаково тёмных глаз соединились воедино: одни оставались пугающе спокойными, другие же дрожали в размытых волнах желания. Длинные ресницы Итачи отбрасывали лёгкую тень на его щёки, а его взгляд казался бездонным, манящим, словно затягивающим в себя. В этот миг Саске осознал: пути назад больше нет. Как кровь, неумолимо стекающая по трубке в прозрачный пакет для сбора, он сам всё глубже погружался в брата, растворяясь в нём, становясь его частью. Из ванной доносился приглушённый плеск воды — Итачи мыл руки. Саске лежал в постели, ощущая, как липкая влажность холодит кожу, пропитывая ткань штанов. Через мгновение брат выйдет и, как ни в чём не бывало, тихо напомнит ему снять испачканную пижаму. Его тон будет ровным и непринуждённым, будто на ткани осталось не липкое семя, не следы его прикосновений, а просто случайное пятно. Как если бы Саске снова был ребёнком, вернувшимся домой с грязными коленями, а Итачи, как всегда, терпеливо помогал бы ему очиститься. Саске свернулся под одеялом, ощущая, как жжение на коже никуда не исчезает, а лишь глубже въедается в сознание. Всё, что произошло, оставило его в растерянности, будто невидимая трещина расколола привычную картину мира. Итачи без усилий перевернул всё с ног на голову, а сам остался пугающе спокойным, почти равнодушным. Саске не хотел признавать, что это его тревожит, но ему казалось, что Итачи смотрит на него, как на маленькое существо, загнанное в угол, обречённое трепыхаться в бессильной борьбе. Или, может, дело было в другом? В том, что Саске сам запутался в своих чувствах — липких, неправильных, врывающихся в мысли, когда он этого совсем не хотел. Где-то глубоко внутри он эгоистично надеялся, что Итачи перестанет быть таким сдержанным. Что хотя бы на мгновение на его безупречной маске появится трещина. Сам факт того, что старший брат помогал младшему достичь удовлетворения, был отвратителен сам по себе. Но ещё ужаснее было то, что один из них действительно получал от этого удовольствие. Саске сжался ещё сильнее, зарываясь под одеяло, словно оно могло скрыть его от собственной реальности. Сладкая дрожь, оставшаяся после вчерашнего поцелуя Итачи, теперь казалась чем-то далёким, почти иллюзорным. Как будто всё это произошло не с ним. Как будто это было не более чем глупой, болезненной фантазией. Позади раздался приглушённый звук поворачивающейся дверной ручки, за ним — лёгкие шаги. Итачи вошёл в комнату, задержался на секунду, затем, не торопясь, наклонился и поднял с пола штаны, которые Саске небрежно сбросил ранее. — Саске? — осторожно позвал он. Ответа не последовало. Итачи подошёл ближе. Он остановился возле кровати, помедлив, словно обдумывая что-то, а затем, чуть тише, спросил: — Ты думаешь о завтрашнем испытании? Если задание, которое выпадет завтра, снова окажется неприемлемым, у них останется только два варианта: причинить увечье или… клизма. Саске молчал, его дыхание было сбивчивым, неровным. Спустя несколько долгих секунд он тихо, почти шёпотом, произнёс: — Если совсем не будет выбора… тогда остаётся второй вариант. Холодные пальцы Итачи, пахнущие свежим мылом, мягко скользнули по затылку Саске, легко взъерошив волосы. Эта же рука, ещё недавно доводила его до оргазма, заставляла задыхаться от удовольствия. Саске вздрогнул, кожа вспыхнула жаром в том месте, где коснулись пальцы брата. Он не мог видеть его лица, но знал — Итачи улыбается. Его взгляд, прохладный и отрешённый, скользнул по открытому затылку Саске, напоминая лёгкий, невесомый поцелуй. — Саске делает всё, чтобы я не пострадал, — тихо произнёс Итачи. Саске сжал губы, пытаясь заглушить тревогу, которая рвалась наружу, словно испуганный ребёнок, кричащий в темноте. Внутри него что-то яростно сопротивлялось, но он заставил себя подавить это ощущение. Он чувствовал, что придётся пожертвовать чем-то важным. «Это ради брата, — твердил он себе, будто молитву. — Почему же я боюсь? Это же ради брата» День 4: Разбитое окно Просто... ради брата. Слёзы наконец-то вышли из-под контроля, скатившись по уголкам глаз. Он прижался спиной к холодной стене душевой, его руки, обхватившие одно колено, дрожали без остановки. — Брат... — с мольбой позвал он. — Мм, брат знает. — Итачи мягко утешил его, голос был тихим и ровным. Его лицо оставалось спокойным, пока он разглаживал края одноразовых медицинских перчаток. Едва слышный шорох латекса вызывал нервное напряжение. Только когда его пальцы, щедро покрытые лубрикантом, стали блестеть во влажном свете, он наконец поднял взгляд на Саске. Тот сидел на стуле, его бледные, ровные ноги были раздвинуты в стороны, обнажая себя перед братом. Он дрожал, сжимая пальцы на внутренней стороне бёдер, оставляя на коже едва заметные следы, и этот жест делал его позу ещё более вызывающей — неосознанно, но до болезненности откровенно. Весь его вид выдавал смущение — он словно пытался сдержать себя, но не делал ни малейшей попытки закрыться. Его кожа казалась почти детской, мягкой и беззащитной, а лёгкая дрожь лишь подчёркивала хрупкость этого момента. Как только холодная смазка на латексных пальцах коснулась чувствительного входа, мышцы рефлекторно сжались. — Расслабься, Саске. Потерпи немного, — спокойно сказал он, медленно продвигая палец внутрь. Саске задрожал и подавленно всхлипнул. Сквозь пелену слёз он видел, как тонкие, искусные пальцы брата исчезают в его теле, уходя вглубь до самого основания. Сжатые мышцы с трудом поддавались, плотно обхватывая вторгшееся инородное тело. Густая, тягучая смазка равномерно растекалась внутри, когда Итачи медленно и тщательно распределял её пальцами. Ощущения были странными. Каждый раз, когда его движения задевали особенно чувствительную точку, по позвоночнику Саске пробегала едва уловимая дрожь, а мышцы инстинктивно сжимались, крепко удерживая пальцы брата, мешая им двигаться дальше. Итачи поднял взгляд на брата: — Почему ты так сжимаешь меня? Саске лишь молча замотал головой, с трудом подавляя всхлип. Глаза блестели от скопившихся слёз. То ли случайно, то ли намеренно, но в следующий момент Итачи снова нажал на то самое место. — Ах… брат… это… странно… — Саске жалобно заскулил, его голос дрожал, наполняясь липкой, прерывистой мольбой. На бледном лице смешались дорожки слёз, влажная кожа вокруг глаз и кончик носа приобрели нежный, румяный оттенок, придавая ему трогательную уязвимость. Неопытное тело никогда раньше не испытывало подобного. Оно рефлекторно сжималось, вздрагивало, цепляясь за длинные, тонкие пальцы Итачи, словно пытаясь удержать их внутри. Но тщетно — густая смазка позволила брату легко выскользнуть, оставив влажное, приоткрытое отверстие беспомощно сокращаться в прохладном воздухе. Саске с ужасом осознал, что начал возбуждаться, и от этой мысли его охватила невыносимая волна стыда. Сердце бешено застучало в груди, он украдкой взглянул на Итачи, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, но брат оставался безмятежно сосредоточенным. На его лице не читалось ни осуждения, ни удивления — казалось, что для него не существовало ничего, кроме необходимости довести дело до конца с привычной аккуратностью. Итачи тщательно смазал кончик катетера, и после осторожно приложил жёсткий пластиковый наконечник к нежному отверстию, медленно поворачивая его, пытаясь проникнуть внутрь. Руки Саске дрогнули, ослабляя хватку на собственных коленях, и он инстинктивно попытался вывернуться, уклониться от неизбежного. Но Итачи мгновенно пресёк его попытку — одной рукой крепко перехватил его ногу за подколенный сгиб и резко развёл его бёдра ещё шире. Движение было уверенным, почти небрежным, как будто он не оставлял Саске права на сопротивление. Теперь отверстие раскрылось полностью, лишённое даже намёка на защиту, будто само смиренно ожидало, когда его заполнит что-то чужеродное. Саске судорожно всхлипнул от паники, но Итачи лишь сухо бросил: — Не двигайся. В его голосе не было привычной мягкости, он даже не попытался успокоить его, словно в этом не было необходимости. Густые ресницы Итачи чуть дрогнули, но взгляд, скрытый под ними, оставался холодным, когда он сосредоточенно скользнул по обнажённой интимной зоне Саске. Как только трубка проникла внутрь на глубину одного пальца, Итачи замер. Он провёл ладонью по вспотевшей щеке Саске, оставляя на бледной коже липкий след смеси смазки и телесных жидкостей. Склонившись ниже, он едва ощутимо коснулся губами кончика его носа — мягкий, почти невесомый жест, не сочетающийся с холодной методичностью его движений. А затем, без лишних слов, он плавно повернул клапан на тонкой трубке. Саске не выдержал — слёзы окончательно прорвали последние преграды, беспорядочно стекая по щекам. Брат был так близко, его привычный, успокаивающий запах витал в воздухе, почти возвращая ощущение безопасности. Почти. Всё изменилось. Как это могло случиться? Ещё несколько дней назад он колебался, переодеваясь в присутствии Итачи, а теперь вынужден, теряя остатки достоинства, покорно раздвигать перед ним ноги. Мысли Саске путались, вязли, растворяясь в тягучем, туманном оцепенении. Тёплая вода медленно заполняла кишечник, растекаясь внутри тягучим, непривычным теплом. Холодная ладонь Итачи легла на живот Саске, мягко разминая его, чтобы жидкость распределилась равномерно. Саске, как загнанный зверёк, сдавленно заскулил, попытался оттолкнуть брата, но Итачи лишь перехватил его непослушную руку и переплёл их пальцы вместе. Саске судорожно вцепился в него, сжимая так, будто мог удержаться за что-то реальное, не давая себе окончательно провалиться в хаос происходящего. Итачи оставался тем же — ровным, спокойным, безмятежно склоняя голову, будто олицетворение статуи печальной Девы. В этот момент Саске показалось, что угол его мира треснул, обнажив что-то изломанное, уродливое. Неужели ты действительно ничего не чувствуешь, брат? В душе стояла звенящая тишина. Тело Саске сотрясалось лёгкими спазмами, а узкий вход продолжал сжиматься вокруг прозрачной трубки, из которой струйками вытекала вода. Прошло бесконечно долгих десять минут, прежде чем Итачи, не колеблясь, извлёк катетер, а затем, будто ничего не произошло, протянул руку, помогая брату встать. Бёдра Саске дрожали, когда он с трудом поднялся на ноги. — Прости, кажется, я немного переборщил, — смущённо произнёс Итачи. Но стоило ему заговорить, как тело Саске предало его. Тёплая жидкость хлынула по внутренней стороне бёдер, растекаясь по коже липкими потёками. Он не смог выдавить ни единого слова — только тяжёлое, прерывистое дыхание, сорвавшееся в жалкий, сломленный всхлип. Ноги подкосились, и он безвольно сполз вниз, прижимаясь к холодной плитке стены. Итачи опустился на корточки и негромко позвал: — Саске? Но тот упрямо опустил голову, не произнося ни слова. Его плечи судорожно вздрагивали от тихих рыданий. Итачи бережно коснулся его холодных щёк, тёплыми ладонями согревая замёрзшие уши. Движения его были мягкими, почти благоговейными. Он осторожно приподнял голову Саске, заставляя его встретить взгляд. Его обычно холодные глаза теперь излучали тепло, словно впитали всю оставшуюся в Саске жизненную силу. — Прости… Это моя вина. И спасибо, — прошептал он, и в его голосе прозвучала искренняя нежность. Саске никак не отреагировал на его слова. В растерянности он тихо прошептал: — Брат, мне так плохо… Итачи молча наблюдал за ним, не зная, что именно ощущает в этот момент. Нечто темное сверкало в его глазах, когда он медленно наклонился и, поймав его за подбородок, поцеловал. Губы младшего брата поддались без сопротивления, его рот послушно раскрылся, позволяя Итачи проникнуть внутрь. Он неторопливо заполнял собой каждый уголок, горячим, жадным языком, скользя по мягкому нёбу и внутренней стороне щёк, словно пытался оставить на них свой след. Итачи поймал себя на мысли, что сожалеет лишь об одном: что не может, подобно змее, скользнуть глубже в горло Саске, проникнуть в самое нутро, завладеть им изнутри, и застыть там тяжёлым, незыблемым камнем, что навсегда оставит свою печать в его теле. Слипшиеся ресницы Саске дрожали, словно крылья бабочки, едва уловимо вздрагивая. Он то ли забыл о сопротивлении, то ли просто не хотел, позволяя поцелую нарушить его дыхание, спутать ритм. Этот поцелуй казался бесконечным, затягивая их всё глубже, пока Саске не прикусил язык Итачи. Только тогда они медленно, почти лениво, разомкнули губы, оставляя между собой тонкие нити смешавшихся слюны и крови. Итачи слегка улыбнулся, прищурившись. Саске, будто ошеломлённый, так и не втянул язык обратно, оставляя его на воздухе, застыв в беспомощном выражении растерянности. Лишь теперь его лицо, до этого бледное, наконец-то окрасилось живым румянцем. Итачи стянул с Саске промокшую одежду, тщательно смыл с него остатки влаги под тёплыми струями душа, а затем укутал в мягкое полотенце и перенёс обратно в постель. Как только голова Саске коснулась подушки, он мгновенно провалился в сон. Итачи сидел рядом, всматриваясь в его лицо, беззащитное во сне, и в груди поднималась такая сильная, удушающая нежность, что это причиняло боль. Он не знал, возможно ли любить Саске ещё сильнее, возможно ли сделать так, чтобы Саске любил его так же. Как сделать так, чтобы Саске никогда не смог уйти? Чтобы даже смерть не смогла их разлучить? Мысли о будущем, полном неизвестности, приводили его в отчаяние. Единственное, что приносило облегчение, — это неизгладимые следы, которые он оставлял. Только они могли стать вечным свидетельством его любви.

***

После обновления задания Итачи медленно повернулся, взглянув на Саске. В его глазах дрожал тусклый огонь, отражение того, что давно сжигало их обоих изнутри. По спине Саске пробежала судорога, будто острые, нечеловечески длинные когти скользнули по коже, готовые разорвать её, добираясь до самых костей. И в этот миг Саске понял — действительно понял. Любовь Итачи была такой же, как его собственная. Слишком тесной, слишком уродливой, слишком болезненной. Им не нужно было больше притворяться, говорить лживые слова, в которые они никогда не верили. Саске ощущал, как напряжение покидает брата. Они оба были загнаны в угол, но в этом тупике не было отчаяния. Только странное, почти ликующее облегчение. «Ты тоже рад, не так ли, брат?»

***

День 5: Покаяние. 1. Испытуемый A должен нанести испытуемому B рану длиной не менее 20 см и глубиной 1 см. 2. Испытуемый A должен отрезать у испытуемого B любой палец. 3. Испытуемый A должен удовлетворить испытуемого B оральным сексом, облачённый в указанный реквизит. Саске проспал до самого вечера. Когда он открыл глаза, Итачи уже лежал рядом, опираясь на ладонь и внимательно наблюдая за ним. Его пальцы лениво играли с двумя прядями тёмных волос у виска брата. — Я уж подумал, что ты не проснёшься, — обеспокоенно сказал Итачи. Саске поймал его руку, которая возилась в его волосах. В животе было тяжёлое, неприятное ощущение, словно он проглотил холодную, скользкую змею. Он отвернул голову, мельком взглянув на экран телевизора. Несколько строк текста проплыли перед глазами, но, вопреки ожиданиям, не вызвали в нём никаких эмоций. Он снова перевёл взгляд на Итачи и, едва заметно поддавшись вперёд, приблизился к нему. — Брат, я так голоден, — тихо сказал он. — Обед уже давно закончился. Если ты действительно голоден, может, обменяем очки на еду? — предложил Итачи, мягко высвобождая свою руку из пальцев Саске. Вместо этого он скользнул ладонью по его щеке. Саске хотел ответить, но слова так и не сорвались с губ. Пальцы Итачи медленно соскользнули с его лица на шею, затем, едва заметно надавливая, проникли под свободный воротник пижамы, где расстегнулись две верхние пуговицы. Прикосновение брата впервые вызвало у Саске инстинктивное желание отстраниться. Горький привкус страха заполнил его горло — то ли от осознания их запретной связи, то ли от внезапного понимания, что он никогда по-настоящему не знал Итачи. Но он не отпрянул. Он не знал, где пролегает граница дозволенного, не знал, сколько ещё сможет выдержать. Но, возможно, это был последний шанс оправдать ожидания брата, позволить ему взять всё, что тот пожелает. Да и теперь любые слова прозвучали бы лишь как жалкая попытка отрицания. Однако рука Итачи задержалась на его груди лишь на мгновение, после чего безо всякого сожаления отступила, словно проверяя его реакцию. Саске схватил брата за запястье — странная смесь разочарования и смутного негодования приглушила его тревогу. Он пристально вглядывался в глаза Итачи, пытаясь уловить хоть какой-то намёк. Вчера же он целовал его… Разве не любит? Итачи спокойно выдержал его взгляд, не выражая никаких эмоций. — Брат? — в голосе младшего звучало недоверие. Будто желая его успокоить, Итачи слегка смягчил выражение лица, в его глазах промелькнула тень извинения. — Вчера я потерял контроль над собой. Прости меня. Пальцы Саске сжались сильнее, его ладонь почти болезненно вдавилась в тонкое запястье Итачи. — Мы уже зашли так далеко, гэгэ, — тихо, но настойчиво выдохнул он. — Разве теперь есть смысл продолжать спектакль? Его дыхание дрожало, но руки не отпускали. Напротив, Саске лишь сильнее потянул запястье Итачи, вновь прижимая его пальцы к своей шее. Под пальцами Итачи бешено колотилась артерия, выдавая напряжённое сердцебиение Саске. Его тёмные глаза смотрели прямо, но в глубине зрачков плескалось что-то тревожное, надломленное. В этот момент казалось, что Саске не подставляет себя добровольно, а именно Итачи пытается его задушить. Этот взгляд – полный смятения, покорности и упрямой беззащитности – затопил Итачи волной запретного удовольствия. Его ровное дыхание нарушилось, и он едва не вздохнул от переполняющей его жадной удовлетворённости. Его ладонь медленно разжалась, пальцы скользнули по тонкой коже, идеально повторяя изгиб его тонкой линии горла. В глазах Саске отразилась редкая, почти довольная улыбка Итачи. А затем его губы были захвачены в поцелуе. В одно мгновение всё перевернулось — Саске оказался под ним, чувствуя, как твёрдые колени брата раздвигают его ноги. Внутренний голос взвыл, как сирена, заполняя разум паническим шумом. Но, вопреки инстинктам, он послушно разомкнул губы, позволив Итачи углубить поцелуй. Он старался ответить, неловко и неопытно, но вскоре был лишён этой возможности — пальцы, сжимавшие его горло, крепче сомкнулись, заглушая последние попытки сопротивления. Бёдра Саске внезапно сжались вокруг колена Итачи, в отчаянной борьбе или... в неосознанном, двусмысленном жесте. Его пальцы вцепились в ткань рукавов брата, но хватка была слабой, почти беспомощной. Он задыхался — лицо налилось горячим румянцем от удушья, губы разомкнулись в беззвучном стоне, а язык обмяк, словно утрачивая всякую самостоятельность. Теперь это была лишь чужая игрушка, безвольный объект, которым Итачи безраздельно распоряжался. Он облизывал его жадно, глубоко, с пугающей методичностью, игнорируя рваное дыхание и судорожные конвульсии под собой. Глаза Саске начали закатываться, но Итачи даже не дрогнул. Он просто продолжал целовать его, не обращая внимания на дрожь, на бьющиеся в панике пальцы, на то, как тело под ним отчаянно боролось за воздух. Всё, что имело значение, — это его собственное желание. «Я сейчас умру...» — промелькнуло в затуманенном сознании. На грани потери сознания Итачи немного ослабил хватку, позволяя Саске глотнуть воздуха. Измождённое тело Саске затряслось в агонии, едва уловив новую порцию кислорода, но стоило ему лишь на мгновение подумать, что это конец, как пальцы Итачи снова сомкнулись на его горле. Он играл с его дыханием, словно с хрупкой игрушкой, позволяя лишь крохам воздуха проникнуть в ослабевшие лёгкие. Сопротивление Саске постепенно угасало. Его тело, сперва содрогающееся в панике, перестало дёргаться. Теперь он просто позволял брату решать, когда ему дышать. Когда Итачи наконец отпустил его, перед ним лежал разбитый, униженный Саске. Его глаза остекленели, лицо было запачкано слезами и слюной, а хрупкая грудная клетка судорожно вздымалась. Его тело всё ещё дрожало от пережитого удушья. Итачи мягко взял его за руку. Пальцы младшего были безжизненно расслаблены, но спустя мгновение едва заметно сжались, словно он, даже на краю обессиленного сознания, всё ещё стремился держаться за него. Тогда Итачи осторожно поднял Саске и притянул к себе. Голова младшего брата опустилась ему на плечо, дыхание сбивчивое, неглубокое. Вопрос вновь всплыл в сознании, застрял в горле, обжёг губы, когда Саске хрипло прошептал: — Брат… ты ведь правда… любишь меня? Итачи нежно коснулся губами его уха, оставляя тёплый, почти невесомый поцелуй. — Да, — ответил он. — Всегда любил. Намного раньше, чем ты.

***

Видеоролик на планшете оказался самым настоящим порнофильмом. Саске не выдержал и трети видео, прежде чем с раздражением сунул устройство в руки Итачи. — Это задание для тебя, не для меня, — напомнил Итачи с легким укором. — Я знаю, — буркнул Саске, опустив взгляд. Некоторое время он молчал, а затем, с явной неохотой, пробормотал: — Брат… я не хочу это смотреть. Посмотри сам и просто объясни мне. Итачи тихо вздохнул, покачав головой. — Ладно, иди и дождись, пока я не закончу. На круглом столике возле дивана лежали предметы, которые Итачи только что тщательно продезинфицировал. Саске бросил на них мимолётный взгляд, но даже этого хватило, чтобы его щёки вспыхнули румянцем. Воспоминания о неприкрытых сценах из видео снова всплыли в голове. Как такое вообще можно вставить в тело? Мысль была почти абсурдной. Однако вместе с этим пришло и другое осознание — его сопротивление оказалось не таким сильным, как он ожидал. Стоило стеклу покрыться трещиной, как неизбежный итог оставался только один — полное разрушение. Но если это брат... то что бы ни случилось, это нормально... верно? — Мне помочь тебе, или ты сам справишься? — спросил Итачи, хотя его тон не оставлял выбора. Он уже сидел на краю кровати, не торопясь, лениво откупоривая тюбик с лубрикантом. — Помоги..., — коротко ответил Саске, поджав губы и нехотя выползая из-под одеяла. Он чувствовал на себе неторопливый, изучающий взгляд брата. В этой тягучей паузе не последовало никаких указаний, и Саске понял, что его испытывают. Под взглядом Итачи его пальцы неуклюже потянулись к пуговицам рубашки. Он расстегнул их одну за другой, затем, немного замявшись, избавился от штанов. На Саске осталось лишь нижнее белье. Он неуверенно сидел на кровати, чувствуя себя совершенно беззащитным. — Брат?.. — его голос прозвучал тихо, словно он сам не до конца осознавал, чего хочет. — Снимай, — ответ Итачи прозвучал ровно, без лишних эмоций. Этот тон, бесстрастный и не допускающий возражений, обжёг нервы Саске, и его тело едва заметно вздрогнуло. Розоватый румянец окрасил его уши, а пальцы нерешительно замерли у края ткани. Несколько секунд он колебался, затем, опустив взгляд, медленно спустил бельё вниз. Когда ткань задержалась на коленях, Итачи мягко положил руку на плечо Саске и без видимого усилия уложил его на кровать. Последний кусок одежды был сдёрнут так легко, словно сам по себе не имел права оставаться на теле. Холодный, цепкий взгляд Итачи скользнул по обнажённому телу брата, раздевая его не только физически, но и на каком-то глубинном уровне. Саске чувствовал, что под этим взглядом он остаётся совершенно беззащитным, лишённым даже тени уединения. Рука Итачи уверенно схватила его за лодыжку, сгибая тело Саске так, что тот оказался полностью раскрытым перед ним. Бледные ноги, поджатые к груди, подчёркивали интимность положения, а между ягодицами открывалась едва заметная бледная точка – слишком хрупкая, чтобы выдержать то, что должно было произойти. Тесное отверстие совершенно не соответствовало размеру того, что ему предстояло принять. Итачи сжал два пальца вместе и осторожно ввёл их, используя смазку. Сначала мышцы судорожно сжимались, сопротивляясь, но после нескольких нажимов на чувствительную точку начали покорно расслабляться, медленно втягивая его пальцы. В отличие от прошлого раза, когда Итачи касался его через перчатки, теперь Саске ощущал разницу температур между холодными пальцами брата и теплом его тела. Итачи методично поглаживал, дразня его, позволяя удовольствию нарастать. Но в тот момент, когда Саске почти достиг разрядки, он вдруг убрал пальцы. Слегка приоткрытое после манипуляций, тело судорожно сжималось. Глаза затуманились, ноги дрожали, а ослабшие пальцы так и не смогли удержать край одежды Итачи. Итачи протянул руку к столу и взял силиконовую анальную пробку, к которой крепился мягкий чёрный кошачий хвост. Тонкий мех подрагивал в воздухе, покачиваясь. Итачи медленно намотал хвост на ладонь, а затем уверенно сжал основание пробки. — П-подожди, гэгэ… Мне как-то…— зрачки Саске расширились, когда холодный силикон коснулся его чувствительного входа. В голосе проскользнула дрожащая нотка, похожая на сдавленный всхлип. Он инстинктивно схватил Итачи за руку. Стоило лишь немного опустить взгляд, чтобы увидеть — его развернутое тело, податливый, влажный вход, осторожно обхватывающий гладкий чёрный кончик пробки. Итачи перевернул его ладонь, поднёс к губам и мягко поцеловал, низким голосом шепнув: — Не бойся. Тебе может быть немного неудобно, но со временем привыкнешь. Всё будет хорошо. Саске слабо покачал головой, его ресницы затрепетали, а в уголках глаз заблестели слёзы. — Э-это… Это точно… влезет?.. — голос его стал хрупким, почти потерянным. — Брат, ты обещаешь? Всё будет хорошо? — Итачи тихо вздохнул, взял Саске за руку и прикрыл его заплаканные глаза, их пальцы переплелись в близком, почти интимном жесте. Ресницы Саске дрожали под ладонью Итачи, выдавая его волнение. В темноте он мог лишь чувствовать, как его задний проход постепенно наполняется холодным предметом. Сколько бы он ни всхлипывал и ни умолял, Итачи больше не произнес ни слова. — Брат, я не хочу… — прошептал Саске, и его глаза наполнились слезами, которые неудержимо катились по щекам. Он надеялся, что брат смягчится и остановится. Предмет внутри был таким большим, что он даже не мог свести ноги, чтобы избежать этого. Но он не остановился. Уверенно удерживая анальную пробку двумя пальцами, Итачи продолжал медленно продвигать её глубже. Мышцы Саске едва заметно подрагивали, нежный вход был растянут до предела, пытаясь привыкнуть к размеру. Наконец, с трудом, пробка полностью вошла, оставив снаружи лишь пушистый чёрный хвост, плавно покачивающийся между бледных ягодиц. Кончики мягкой шерсти вздрагивали в такт спазмам его тела. Итачи убрал руку, закрывавшую глаза Саске, позволяя ему снова увидеть свет. Глаза Саске покраснели и затуманились, словно у слепого новорождённого детёныша. Он растерянно посмотрел на свои ноги, будто не узнавая собственного тела. Итачи, вытирая пальцы, мягко улыбнулся и произнёс: — Поднимайся, маленький котёнок. Саске, опираясь на его руку, с трудом поднялся. Он не мог сидеть — только стоять на коленях, дрожа всем телом. Итачи аккуратно надел на него ободок с кошачьими ушками, затем застегнул кожаный ошейник, словно доводя ритуал до конца. Он легонько коснулся пальцем колокольчика, и его звонкий звук заставил Саске вздрогнуть. Тот тихо всхлипнул, пополз к брату на коленях и, дрожа, прижался к нему, уткнувшись в его плечо. Взгляд Итачи скользил по обнажённой спине Саске, отмечая плавный изгиб позвоночника и лёгкую впадину внизу, где покоился пушистый хвост. Это сочетание беспомощности и невольного очарования притягивало взгляд. Его пальцы скользнули от основания хвоста к кончику, изучая мягкую текстуру меха, на мгновение забывая, что Саске всё ещё прижимается к нему в поисках утешения. Саске ощутил, как внутри слабо дёрнулась пробка, осознав, что Итачи играет с хвостом. В нём вспыхнули негодование и обида. — Брат, что ты делаешь? — раздражённо спросил он. — Прости, — сказал Итачи слишком быстро, чтобы в этих словах чувствовалась искренность. Он нежно обхватил лицо Саске ладонями, прижавшись к его носу, и тихо прошептал: — Саске в таком виде... слишком очарователен. Глаза Итачи были так близко, что Саске мог разглядеть в них то самое тепло, которое не видел уже давно. Оно струилось мягким золотым светом, словно расплавленный металл. Его негодование мгновенно растаяло, как воск под горячей ладонью. Если брату это нравится... Саске потянулся вперёд и нерешительно провёл кончиком языка по губам Итачи. Тот без колебаний ответил, ловя его губы в глубоком поцелуе. Саске, забыв обо всём, лишь крепче обхватил брата за шею, стараясь прижаться как можно ближе. Он не заметил, как рука Итачи скользнула по постели в поисках чего-то рядом. Когда Итачи нажал кнопку, запуская вибрацию на полную мощность, тело Саске выгнулось дугой, словно его пронзил разряд тока. Их поцелуй оборвался, язык беспомощно замер, а из горла вырвался приглушённый всхлип. Итачи отстранился, наблюдая, как серебряная нить соединяет их губы, прежде чем оборваться. Глаза Саске были затуманены, дыхание сбивчивым. Он смотрел на брата, но, казалось, не видел его, застыв в хрупком мгновении между осознанием и потерей контроля. Но уже в следующую секунду новый удар наслаждения прокатился по нему, заставляя судорожно вздрогнуть. Его бедра дёрнулись, пронзённые безжалостной волной вибраций. Жаркая дрожь растекалась по телу, а когда оно наконец сдалось, влажное тепло пропитало основание пушистого хвоста, тонкими струйками стекая по дрожащим ногам. — Ха... брат... брат... — Саске задыхался, его голос дрожал от напряжения, разбиваясь о прерывистые вздохи. Итачи склонился над ним, ловя его губы в ещё одном поцелуе — неторопливом, но глубоком, будто стремясь впитать каждую дрожь, каждый звук, сорвавшийся с губ младшего брата. Простое действие — просто встать с кровати — отняло у Саске слишком много сил. Его ноги дрожали, и, едва ступив на пол, он рухнул на колени с глухим стуком. Звонкий перезвон колокольчика на ошейнике отозвался в тишине комнаты. Итачи нахмурился. — Больно? — его голос прозвучал с оттенком беспокойства. Саске не нашёл в себе сил ответить — он лишь покачал головой, сбивая с головы ободок с кошачьими ушками. Мягкий мех щекотнул щёку. Он едва удержался, чтобы не зашипеть от раздражения, но дрожащими пальцами поспешил поправить их. Ослабевшее тело само потянулось вперёд, и в следующее мгновение он уже безвольно опустился грудью на колени Итачи, всем весом прижимаясь к его ногам. Обессиленное тело отзывалось лишь судорожными спазмами, затухающими в тягучей истоме. Влажное, истерзанное отверстие лениво сжималось, а его давно напряжённый, но забытый член болезненно ныл от нехватки внимания. Саске не мог больше ждать. Дрожащие от нетерпения пальцы метнулись к поясу Итачи, стремительно его расстёгивая. В этом движении не осталось ни смущения, ни попыток осознать происходящее — только неистовая жажда завершить начатое. Когда его губы сомкнулись вокруг горячего кончика, когда язык впервые скользнул по натянутой коже, Итачи шумно выдохнул. — Зубы, Саске, — негромко напомнил Итачи. Саске замер, осознав, что причинил ему боль, и тут же отстранился, выпуская его член изо рта. Только сейчас до него дошло, что он делает, и внутри всё перевернулось, словно мир вокруг стал чужим, будто всё, что было до входа в эту комнату, случилось не с ним. Итачи смотрел на него сверху вниз — взгляд спокойный, ровный, отмеренный, как будто и не было всех тех эмоций, что только что переполняли воздух. Как будто всё это скоро сойдёт на нет, погаснет, станет неважным. Саске ненавидел этот его холод. Ненавидел, как он держится, будто не понимает правил этой игры. Если их жизни сгорают в огне этого чувства, то и он должен сгореть вместе с ним. Он снова потянулся к нему. Его мягкий, горячий язык скользнул снизу вверх вдоль основания, оставляя влажный след. Он не отводил глаз от брата, видя, как тот слегка приоткрыл рот, пытаясь глубже вдохнуть. Саске принялся ласкать брата, бесцельно скользя губами и щеками по его коже, пока Итачи не вплёл пальцы в его волосы, останавливая его. — Саске... — голос Итачи дрожал, хоть он и пытался сохранить самообладание. Саске опустил взгляд, затем осторожно сжал губы, прикрывая зубы, и медленно скользнул губами вниз. Его мягкое горло подрагивало от спазмов, но, игнорируя дискомфорт, он не останавливался, пока не почувствовал, как кончик упёрся в стенки. Из уголков глаз потекли слёзы, а жгучая боль в горле нарастала, но останавливаться он не собирался. Саске выглядел так, словно полностью растворился в собственных ощущениях. Итачи на мгновение позволил себе утонуть в накатывающем наслаждении, осознавая, что не может — и не хочет — остановиться. Но сильнее всего его захватывало не физическое удовольствие, а психологическое: его младший брат, опустив голову, сосредоточенно поглощал его, и в поле зрения оставалась лишь темная макушка с пушистыми кошачьими ушками, почти сливавшимися с его черными волосами. Тонкие влажные звуки, сопровождавшие каждое движение, создавали ощущение чего-то запретного и невыносимо притягательного. Под белоснежными бедрами Саске кошачий хвост уже наполовину промок, а его мягкий мех спутался в отдельные пряди. Саске позволял Итачи медленно двигаться у себя во рту, послушно подстраиваясь под его ритм. Когда до кульминации оставались считанные мгновения, Итачи накрыл ладонью его макушку, намереваясь отстранить. — Достаточно, Саске, — выдохнул он, едва сдерживая дыхание. Но Саске лишь крепче сжал его запястье, прижал её к своей щеке и умоляюще посмотрел на него. Вместо того чтобы подчиниться, он глубже втянул его внутрь, позволяя горячей жидкости полностью заполнить его горло. Итачи тихо выдохнул, наблюдая, как член медленно выскользнул из рта брата, оставляя за собой влажный след. Плечи Саске мелко подрагивали, а сведённая судорогой челюсть не поддавалась — он так и не смог до конца сомкнуть губы. Дрожа, он осторожно обхватил ладонями руку Итачи, испачкав его сухую кожу тёплыми каплями, стекавшими с опухших губ. Его влажный взгляд поднялся вверх, встречая затуманенные, едва осмысленные глаза брата. Итачи замер, словно не сразу осознавая, что только что произошло. В этот момент он перестал быть кукловодом, играющим чужими желаниями, а стал просто мужчиной, дышащим с ним в одном ритме. Их взгляды отражали одно и то же— безоговорочное, запретное чувство, лишённое лжи и оправданий. Любовь, сотканная из запрета и порока. Day 6: Рождение. 1. Испытуемый A наносит на тело испытуемого B рану длиной не менее 20 см и глубиной не менее 1 см. 2. Испытуемый A отрезает любой палец испытуемого B. 3. Испытуемый A должен носить определённую одежду и вступить в половой акт с испытуемым B в позиции наездника, причём испытуемый B должен достигнуть оргазма как минимум два раза.

***

В школе Саске пользовался невероятной популярностью среди девушек. Их самые сокровенные, нежные чувства обращались к этому красивому и отстранённому юноше. Они толпились у двери класса, заглядывая внутрь в надежде увидеть его, оставляли в его парте письма с благоухающим ароматом. Однако сам Саске никогда не обращал на них особого внимания… Их юбки всегда были такими короткими? Саске снова дёрнул за край короткой школьной юбки, пытаясь опустить её ниже. Его ноги, стройные и бледные, казались ему чужими — настолько размытыми были границы пола. Он на мгновение замер, глядя вниз, прежде чем тихо приоткрыть дверь ванной и осторожно выглянуть наружу. Взгляд Итачи медленно скользнул вниз, от лица Саске к его силуэту, затенённому дверным проёмом. Саске вспыхнул румянцем, чувствуя, как жар заливает его лицо. Он неловко шагнул вперёд, всё ещё крепко держась за дверную ручку позади себя, и, запинаясь, выдавил: — Б-брат… Итачи сделал вид, будто только сейчас заметил: — Хм? Это же школьная форма? Саске пробормотал что-то невнятное в ответ, избегая смотреть как на брата, так и на себя. — Такая короткая, — без всякого выражения заметил Итачи. Юбка явно была переделана — её подол едва прикрывал нижний край ягодиц. После его слов Саске вздрогнул, словно эта констатация сама по себе оказалась ощутимым прикосновением к его обнажённым бёдрам. Он протянул руку, ладонью вверх. Саске медленно подошёл и вложил свою ладонь в его. Мальчишеская фигура с трудом втискивалась в слишком тесную женскую одежду. Каждый край ткани обнажал кожу, напоминающую гладкий мусс, словно приглашая попробовать, но ни одно лакомство не дрожало бы так заметно, не исходило бы таким жаром. Итачи притянул его ближе, лениво пробежался пальцами по яркому галстуку матроски, с выражением человека, который лениво поглаживает заячьи уши. — Ты и правда умеешь его завязывать? Такой аккуратный узел. — …Такую вещь достаточно увидеть разок, чтобы понять, как её завязывать, — пробормотал Саске, чувствуя, как его тело постепенно нагревается. Рука Итачи скользнула ниже, слегка потянув за край короткой блузки. — Маловата, даже талию не закрывает, — отметил он. Саске не выдержал: — Брат! Зачем он говорит эти бессмысленные вещи? Его руки обвились вокруг шеи Итачи, а губы сами потянулись к нему. В разгар поцелуя ладонь Итачи скользнула под подол короткой юбки. Его пальцы остановились, едва коснувшись ткани. Саске заметил, как глаза брата лукаво прищурились. — Что на тебе под этим? Лицо Саске вспыхнуло, и, не желая отвечать на вопрос, который явно был задан, чтобы смутить его, он просто накрыл губы Итачи поцелуем. Мягким, но неумелым языком он пытался взять инициативу, запутываясь в ритме, и вскоре сам потерял контроль. Самым очевидным последствием стало то, что Итачи даже не дал ему времени прийти в себя. После долгой и методичной подготовки Саске раскинулся на простынях, едва удерживая сознание. Его тело было полностью обессилено, каждая клетка пульсировала остаточным наслаждением, а в груди растекалась тяжёлая, вязкая слабость. Одна из его ног всё ещё покоилась на плече Итачи, а юбка была беспорядочно задрана, открывая то, что обычно скрыто. Узкие кружевные трусики с ажурным узором в виде бабочки едва прикрывали его. Тонкие ленты облегали худые бёдра, а пропитанная влагой ткань прилипла к коже. Сдвинутое в сторону кружево обнажало влажный, едва приоткрытый вход. — Плохая привычка...ты всегда кончаешь, когда тебя трогают здесь, — спокойно заметил Итачи, голосом, полным ленивого удовольствия. Его пальцы сжали напряжённый член Саске через тонкую ткань, двигаясь с безжалостной настойчивостью. Кружевной узор беспощадно впивался в чувствительную кожу, вызывая одновременно болезненное жжение и сладкую пытку. Горячее тело дрожало под каждым движением, а в глазах Саске застилался туман — слёзы беззвучно стекали по раскрасневшимся щекам, смешиваясь с влажными следами желания. Саске чувствовал себя потерянным, словно оказался в тупике, из которого нет выхода. Взгляд Итачи — холодный, требовательный, почти учительский — ожидал от него безупречного исполнения. Глубоко вдохнув, Саске поднялся на колени, его пальцы нервно коснулись ремня брата, расстёгивая его с осторожной старательностью. Движения были неловкими, но в них сквозило отчаянное желание угодить. Его руки изучали напряжённое, горячее тело, пытаясь довести его до полной готовности. Когда член оказался у него во рту, неприятный позыв к тошноте сдавил горло, но он заставил себя продолжить. Тепло, тяжесть, вкус — всё было непривычным, слишком острым для восприятия. Он знал, что если Итачи войдёт в него, ощущения будут столь же мучительно-обжигающими. Саске сдёрнул с себя трусики — влажная ткань прилипла к коже, липкими следами оставаясь на пальцах. Он дёрнул их в сторону, словно желая избавиться не только от ткани, но и от липкого ощущения собственной покорности. — Как это было сделано на видео?.. — вопрос прозвучал тихо, почти неслышно. Итачи прищурился, в его глазах скользнуло одновременно предупреждение и едва заметная насмешка. — Ты пришел на экзамен неподготовленным? Саске не нашёлся, что ответить. В висках стучало, лицо вспыхнуло от жара, который жёг изнутри. Он опустил взгляд, чувствуя, как дыхание сбивается. Затем, словно в тумане, медленно поднял подол своей юбки, усаживаясь сверху. Только через мгновение до него дошло, как это выглядит — будто он нарочно выставляет напоказ своё обнажённое тело. Осознание пронзило его, и пальцы, дрожа, разжали ткань, позволив ей упасть обратно, скрывая кожу, которая ещё секунду назад была открыта для чужого взгляда. Напряжённый член упирался в его горячую, чувствительную промежность. Саске слегка пошевелил бёдрами, и под действием влажной, скользкой смазки твёрдая поверхность скользнула между его ягодицами. Горячая головка прошлась рядом с отверстием, заставляя его тело содрогнуться от предвкушения. Несколько неловких движений — и жар разлился по коже, обволакивая сознание туманом. Липкий пот проступил на спине, ноги ослабели, предательски подрагивая от напряжения. Удерживаться на коленях становилось всё сложнее. Итачи, похоже, даже не собирался помогать. Он просто смотрел, ожидая… Саске стиснул губы, вцепившись в его плечи, а затем, преодолевая дрожь в ногах, развёл колени шире. Волнение нарастало, дыхание сбилось, когда он медленно начал опускаться, пытаясь нащупать вход. Лицо Саске пылало, дыхание сбивалось, а его движения были полны напряжения, неуклюжие, но исполненные отчаянного желания. И даже в этом смущении, в этой неловкости, он выглядел поразительно милым и соблазнительным — с раскрасневшейся кожей, дрожащими бёдрами и полураскрытыми губами, с которых срывались тяжёлые вдохи. Итачи некоторое время просто наблюдал, смакуя каждый миг его смятения. В его глазах вспыхнуло нечто голодное, тёмное. А затем он протянул руки и крепко сжал его талию, горячие пальцы ощутимо вдавились в кожу. Сдерживаться становилось всё сложнее. Он хотел, чтобы Саске опустился полностью, до конца, чтобы видеть, как тот содрогается от смеси боли и удовольствия. Хотел, чтобы его голос срывался на всхлипы, чтобы его тело само тянулось ближе. Но даже в этом желании Итачи позволил ему немного привыкнуть. Когда напряжённый член прорвался внутрь, растягивая его, светло-розовые складки разошлись, уступая натиску. Саске сжался, глаза наполнились слезами, которые мгновенно покатились по раскрасневшимся щекам. Он тихо всхлипнул, внутри было жарко, тесно, словно само его тело не хотело отпускать Итачи, удерживая, цепляясь за каждое движение. Итачи крепче сжал его талию, пальцы уверенно скользнули по горячей коже, не позволяя отстраниться. Движение было медленным, тягучим, но неумолимым — он опускал его вниз, вынуждая тесное место растягиваться, покорно уступая натиску. Саске содрогался, его тело дрожало, а дыхание срывалось на тихие, рваные вдохи. Рука Итачи держала его крепко, властно, но в этом движении было что-то бережное — словно он удерживал трепещущую птицу с раненым крылом, неспособную улететь. Каждый новый сантиметр проникновения был пыткой, острой, сладкой и невыносимой одновременно. Саске хотел увернуться, но единственное, что он мог, — цепляться за плечи брата, стиснув пальцы до побелевших костяшек. А затем что-то изменилось — в один миг натяжение достигло предела, и его тело, разрываясь между болью и подчинением, наконец приняло Итачи полностью. Саске резко вдохнул, тяжёлый воздух обжёг лёгкие. Дыхание стало частым, прерывистым, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Опустив взгляд, он уставился на свой плоский живот, словно пытаясь осознать происходящее. Это было по-настоящему. Итачи был внутри него, глубоко, не оставляя ни малейшего пространства между ними. И с каждым новым вздохом это ощущение становилось всё реальнее. — Держись… — прошептал Итачи, его голос прозвучал прямо у уха Саске, обжигая тёплым дыханием. В тот же момент его руки разжались, позволяя Саске полностью ощутить их близость. Разведённые слишком широко бёдра дрожали, а мышцы слабели от напряжения. Он не смог удержать равновесие и соскользнул вниз, ощущая, как горячая плоть проникает в него на пугающую глубину. Глаза Саске расширились, дыхание перехватило, и в этот миг сознание будто отключилось, оставив только обострённые ощущения.Только через несколько секунд он начал издавать слабые стоны, которые постепенно перешли в тихий плач. Он извивался, отчаянно пытаясь вытащить Итачи и избавиться от этого удушающего чувства. — Неудобно… брат… — выдох Саске растворился в тепле их близости, лёгким дрожащим дыханием рассеявшись по груди Итачи. — Кто сказал, что нужно сразу брать так глубоко и спешить? — голос Итачи прозвучал лениво, с лёгким укором, словно он упрекал своенравного питомца за излишнюю жадность. Он наблюдал, как Саске дрожит, пытаясь найти опору, его бёдра напряглись, но удержаться было трудно. Тёплая ладонь Итачи легко похлопала его по бедру, будто приручая. — Ты ведь должен двигаться сам… Или силы тебя уже покинули? Саске не знал, что именно испытывает — раздражение или обиду. Его брови оставались нахмуренными, но тело, подчиняясь инстинкту, начало двигаться, постепенно привыкая к новому ощущению. Он сам направлял себя, вынуждая мышцы сжиматься вокруг горячей плоти внутри. Его ногти впились в плечи Итачи, оставляя на коже алые полумесяцы, а дрожь пробегала по телу, словно жаркая волна. Ощущение было странным, плотным, тяжёлым, но не таким уж невыносимым. Он стиснул зубы, задерживая дыхание. Внутренний голос подсказывал ему: «Просто не думай об этом, пусть всё закончится быстрее». Его собственное тело не спешило реагировать, но горячие пальцы Итачи скользнули под юбку, лениво поглаживая, изучая, стараясь помочь снять напряжение. Саске сдавленно фыркнул, дыхание сбилось, а внутренние мышцы невольно сжались, цепляясь за вторжение ещё сильнее. — Так двигаться неудобно, — заметил Итачи, голос его оставался низким, спокойным. Он легко убрал руки Саске со своих плеч, ловко перехватывая запястья и отводя их за спину, словно приручая его тело под себя. Лёгким движением, едва заметным усилием, Итачи потянул его назад, заставляя верхнюю часть тела откинуться. Угол проникновения изменился, и теперь горячая головка плотно давила на чувствительную точку внутри. — А-а…! — Саске резко выгнулся, его спина напряглась, а голова бессознательно откинулась назад. Губы приоткрылись, дыхание сбилось, а зажатые за спиной руки дрожали от новых ощущений. Впервые острая волна удовольствия пронзила его изнутри. — Продолжай, — мягко приказал Итачи. Младший вздрогнул, но подчинился. Его тело подалось вперёд, следуя заданному ритму. Словно дрессированная лошадка, он начал двигаться, стараясь не сбиться и не вызвать недовольства. Ослушаться было немыслимо. Одетый в короткий топ, обнажающий узкую полосу талии, он изо всех сил пытался удержать равновесие. Его тело дрожало, словно перегнутый бамбуковый стебель, натянутый до предела и не способный выдержать нагрузку. Он двигался вверх-вниз, то сбиваясь, то вновь находя нужный ритм, а с каждым движением его волосы и край юбки подпрыгивали в такт. Под уверенным руководством Итачи его тело полностью поддавалось, позволяя брату проникать всё глубже, покоряясь с каждым толчком. Горячая плоть вновь и вновь ударялась в чувствительную точку внутри, и волны удовольствия пронзали его до самых кончиков пальцев. Дрожь сжимала внутренности, заставляя мышцы судорожно сокращаться, пока из глубин не начали выделяться капли прозрачной жидкости, выдавая накатывающее наслаждение. Итачи, удерживая возбуждённый член Саске в своей ладони, двигался медленно, позволяя ему привыкнуть и расслабиться. Плавные, размеренные движения стирали последние следы дискомфорта, уступая место тёплым, накатывающим волнам удовольствия, которые постепенно затуманивали его разум. Чувство полной наполненности и расплавленного блаженства разлилось по телу, охватывая его целиком, сметая остатки напряжения. Сознание Саске растворялось в этих ощущениях, теряясь между гранями наслаждения и подчинения. — Брат… ммм… так хорошо… — его голос стал мягким, сладким, почти жалобным, и он сам не осознавал, как легко, без малейшего сопротивления, выдыхал эти слова. Итачи наклонился ближе, оставляя влажный поцелуй на разгоряченной шее Саске. В следующий миг тело младшего содрогнулось, захлёбываясь волной наслаждения. Ему казалось, что силы покинули его в один момент, и он безвольно опустился на грудь брата, тяжело дыша. — Брат… почему… ты ещё не кончил?.. — прошептал Саске, его затуманенный взгляд встретился с глазами Итачи. Его горячее дыхание сбивалось на каждом слове, тело дрожало, но, стиснув губы, он с трудом поднялся, переплетая руки за шеей брата. Он сам двинулся вперёд, позволяя Итачи снова войти внутрь. Его тело, мягкое, тёплое, сжалось, вновь принимая его, и тишину прорезал влажный, затягивающий звук. Слёзы наслаждения медленно стекали по его раскрасневшимся щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Его губы, дрожа, коснулись уха Итачи, и голос, наполненный умоляющей нежностью, сорвался с них: — Гэгэ, пожалуйста , войди в меня… Итачи застыл на мгновение. Эта сцена была воплощением его самых сокровенных фантазий — видеть, как Саске сам умоляет его завладеть им. Он хотел вобрать в себя всю сущность Саске, сломать его до самого основания и оставить внутри только собственное присутствие. Итачи крепко сжал плечи Саске, опуская его вниз, позволяя себе проникнуть глубже, полностью заполняя его. В этот момент их губы слились в горячем, жадном поцелуе, прерываемом тяжёлым дыханием и накатывающей волной освобождения. — Ещё раз… — хрипло прошептал Итачи, прижимаясь лбом к влажному плечу Саске, его дыхание было сбивчивым, а волосы хаотично падали вниз, касаясь обнажённой кожи. Саске был полностью измотан, его тело поддавалось каждому движению Итачи, словно лишённое костей. Каждое прикосновение отзывалось в нём дрожью, размывая границы между усталостью и наслаждением. Итачи, слегка приподняв край одежды Саске зубами, медленно провёл языком по чувствительной коже, коснувшись напряжённого соска. Тёплое дыхание, влажные ласки, лёгкие покусывания — всё это заставляло Саске содрогаться, стиснув губы. Его руки уверенно держали талию, не давая отстраниться, насаживая его глубже, заставляя чувствовать каждое движение. Соски, натянутые до предела, становились болезненно-розовыми, а каждое прикосновение отзывалось внутри сладким, пульсирующим откликом, заставляя мышцы судорожно сжиматься. Саске был в состоянии полнейшего возбуждения, разум метался между противоречивыми желаниями — мольбами прекратить и отчаянной жаждой продолжения. Его лицо, некогда безупречно спокойное, теперь было искажено страстью, дыхание сбивалось, губы приоткрывались в безмолвных вздохах. В момент кульминации в нём было что-то почти невинное — потерянный, затуманенный взгляд, дрожь, пробегающая по телу, словно у юной девушки, переживающей первое прикосновение страсти. Его тело стало податливым, тёплым, будто расплавленный воск, готовый принять любое движение. Оно откликалось на каждое прикосновение, позволяя Итачи проникать глубже, будто стирая последние границы между ними. Тело Саске полностью подстроилось под ритм их близости. Теперь каждое движение Итачи отзывалось не болью, а сладким, тягучим ощущением, заставлявшим его внутренние мышцы рефлекторно сжиматься, выпуская из горла тихие, томные стоны. Его взгляд, наполненный доверием и чем-то ещё, глубже, сильнее, был прикован к Итачи, словно за пределами этого момента не существовало ничего. Они слились в поцелуе — горячем, тянущемся, полном бессловесного признания. Их тела двигались в унисон, а место их соединения покрывали влажные следы удовольствия, оставляя между ними зыбкую, но нерушимую связь. — Саске… — голос Итачи сорвался на тихом, почти болезненном выдохе, наполненном чем-то невысказанным, тоскующим. Саске, лениво прищурившись, словно довольный котёнок, клюнул его в губы, оставляя лёгкий, игривый поцелуй, а затем, дрогнув ресницами, прошептал: — Брат… я люблю тебя. Итачи кончил в Саске больше двух раз, и теперь их измученные тела лежали на кровати, переплетаясь в ленивом, расслабленном тепле. Тишину нарушало лишь их сбившееся дыхание. Жидкость, медленно стекая по внутренней стороне бедра Саске, оставляла тёплые следы на простыне. Через некоторое время Итачи молча поднял его на руки и отнёс в ванную. Тёплая вода окутала Саске, позволяя телу постепенно прийти в себя. Он наблюдал, как пальцы Итачи осторожно касаются его, разведя покрасневший вход, чтобы смыть остатки близости. Прикосновения были внимательными, почти бережными, но всё же заставляли его вздрагивать. — Мы сможем быть вместе навсегда? — голос Саске прозвучал тихо, едва слышно над плеском воды. Итачи на мгновение поднял взгляд, задумчиво обдумывая его слова. В его глазах не было лжи, только тёмная, непростая искренность. — Я не знаю. Саске нахмурился, разглядывая его, а затем негромко спросил: — Я так много прошу? Ответа не последовало сразу. Только лёгкое движение пальцев, заставившее его невольно вздрогнуть. — Нет… Это я хочу слишком многого, — наконец признался Итачи, голос его звучал глухо, почти с надломом. Саске резко выпрямился, его взгляд больше не был растерянным — теперь в нём читалась полная, непоколебимая решимость. — Я готов дать тебе всё. День 7: Заблуждение. Саске уже не помнил, когда впервые осознал эту суровую истину: для братьев обычный итог — стать чужими друг другу. Этот закон, холодный и неумолимый, вплетался в его мысли с самого детства, но стал особенно явным в тот момент, когда он понял, что любит Итачи. С той секунды каждая их близость, каждый украденный миг счастья превращался в подготовку к неизбежной разлуке. Они были связаны одной кровью, их корни сплелись в самом начале жизни, но в конечном итоге должны были разрастись в разные стороны. Словно близнецовые лилии — цветы, что могли бы жить и умереть вместе, но никогда не стать единым целым. Эта несправедливая судьба, холодной тенью нависавшая над ним, незримо присутствовала в каждом мгновении его юности, делая подростковый период Саске не поиском себя, а ожиданием того, что он неизбежно потеряет. Саске лежал на кровати, утопая в утомительном, но сладком ощущении счастья. Здесь, в этом замкнутом пространстве, отгороженном от всего мира, они с Итачи могли быть настолько близки, насколько это возможно. Их единение казалось почти законным — словно он был той самой женой, за которую Итачи готов был отвечать до конца своих дней. В комнате царила густая, осязаемая темнота, похожая на утробу, где не существовало ничего, кроме их тепла и сплетённых тел. Саске лениво перевернулся на бок, уткнувшись макушкой в подбородок Итачи, вдыхая его запах. Тепло его тела было таким уютным, таким привычным, будто оно принадлежало ему с самого начала. Итачи, потревоженный движением, едва заметно вздохнул. Полусонный, измученный, он даже не открыл глаза. По привычке, словно отвечая шестилетнему Саске, который когда-то приходил к нему после кошмаров, он медленно провёл ладонью по его спине, успокаивая. Саске замер, ощущая тепло его груди. Несколько долгих мгновений он просто лежал так, ловя каждое биение сердца брата, будто надеясь запомнить их навсегда. Но вскоре горячие слёзы покатились по его щекам, впитываясь в воротник пижамы Итачи. Он почти желал, чтобы они обжигали, оставляя на коже брата незаживающие следы, которые напоминали бы ему о нём — всегда. — Брат… я не хочу, чтобы ты уходил, — тихо всхлипнул он. Ответа не последовало. Итачи снова погрузился в сон, а Саске остался в этом мгновении — в тишине, пропитанной обречённостью.

***

Задание: 1. Испытуемый A должен нанести испытуемому B рану длиной не менее 20 см и глубиной 1 см. 2. Испытуемый A должен отрезать у испытуемого B любой палец. 3. Испытуемый A должен нанести испытуемому B сквозную рану глубиной не менее 1 см на любом участке тела.

***

Это был седьмой день. Саске, едва осознавая реальность, медленно возвращался к пониманию происходящего. Семь дней. Семь долгих, тягучих, словно затянутых в дымку, дней, прожитых в этом странном, почти ирреальном мире. Всё это время они существовали в рамках эксперимента, но его разум был затуманен, покрыт ржавчиной усталости и чего-то более глубокого, пронзающего до самого нутра. Непрерывные дни близости с Итачи истощили его тело. Головокружение, слабость, ломота в конечностях — состояние напоминало начало лихорадки. Где-то в самой глубине себя он смутно желал, чтобы это наконец закончилось, но… Как можно было отказаться от этих дней? Дней, когда их дыхание смешивалось, когда они жили в одном ритме, когда границы между я и ты стирались до призрачной зыбкости. Дней, когда они были ближе, чем позволял сам мир, ближе, чем, возможно, было предназначено им судьбой. Даже угроза смерти теряла свою силу. Она не пугала, не страшила, а становилась почти романтичной. Почти красивой. Потому что если всё должно было закончиться, то пусть оно заканчивается именно так — в объятиях Итачи. Саске молча подошёл к Итачи сзади и, не раздумывая, обхватил его за талию, прижимаясь крепче, утыкаясь лицом в его плечо. Тёплая кожа, знакомый запах — он слегка потёрся щекой, словно стремясь слиться с этим ощущением, поймать ускользающее чувство безопасности. Итачи напрягся, его брови едва заметно дёрнулись, когда он ощутил что-то неладное. Подняв руку, он откинул с влажного от пота лба Саске прилипшие пряди. — Саске, тебе плохо? — в голосе звучала сдержанная, но явная забота. — Нет, всё нормально, — ответил тот резко, даже слишком поспешно. Итачи ничего не сказал, лишь коротко взглянул на него, прежде чем вернуться к своим делам. Он стоял у стола, методично проверяя вещи, которые им предоставили для выполнения задания. Саске, не ослабляя хватки, нащупал на столе складной нож. Он лениво перебирал его в пальцах, подушечкой скользя по лезвию, словно проверяя его остроту. Щёлк. Итачи раздражённо хлопнул его по руке, выхватил нож и без лишних эмоций предупредил: — Не трогай. Итачи повернулся к нему лицом и, придерживая его за подбородок, внимательно всмотрелся в черты лица. Саске выглядел усталым, подавленным — тени под глазами, бледные губы, а на нижней оставался слабый след укуса, оставшийся после их последнего поцелуя. — Весь в холодном поту и всё равно отнекиваешься, — с лёгким укором пробормотал Итачи. Саске предугадал, что Итачи собирается отправить его отдыхать, и, не давая ему шанса сказать это вслух, первым потянулся к нему, требовательно срывая поцелуй. Итачи едва заметно замешкался, но тут же смирился, отвечая на его настойчивость. Их губы цеплялись друг за друга, будто боялись разорвать связь, а дыхание стало тяжёлым, когда они наконец разомкнулись. — День почти закончился, — голос Саске был немного хриплым. — Давай сначала закончим задание, а потом я пойду отдыхать. На цифровых часах уже давно перевалило за десять вечера. Они специально отложили выполнение сегодняшнего условия до ночи, чтобы следы раны оставались на теле Итачи как можно меньше времени. Ожидание было скучным и казалось бесконечно долгим. В замкнутой комнате не было ничего, что могло бы развлечь или отвлечь. Днём они снова слились воедино — Итачи глубоко вошёл в него, его зубы впивались в кожу. Но даже тогда Саске чувствовал невыносимую пустоту, которая словно перетекала от Итачи к нему, растекаясь по телу. Их очертания соприкасались, но так и не могли идеально совпасть. Саске чувствовал, что, сколько бы он ни старался, это лишь превращалось в мучение. Будто в каждом движении Итачи, в каждом толчке и укусе таилось нечто большее, нечто, что больше напоминало наказание, чем наслаждение. Воздух в ванной был прохладным и влажным. Итачи расстегнул пуговицы и снял рубашку, затем собрал свои гладкие, длинные волосы в высокий хвост. Саске обхватил его хвост пальцами и слегка погладил. Итачи бросил на него взгляд и усмехнулся: — Полегче. — Я так просто тебя не отпущу, брат, — в шутку пригрозил Саске. Они долго обдумывали, какое задание выбрать. Из всех возможных мест для раны Саске смог придумать лишь три — щека, губа, ладонь. Они не знали, какие инструменты предоставит комната, не могли заранее просчитать сложность, но после долгих размышлений пришли к выводу, что первое задание — самый безопасный вариант. Рука Итачи была стройной, под кожей перекатывались ровные, упругие мышцы. Когда лезвие коснулось его руки, оно вошло легко, почти без сопротивления. Острота стали ощущалась пугающе гладко — разрез был чистым, точным. На бледной коже тут же расцвёл багряный след, и тёмно-красная кровь лениво потекла вниз, оставляя за собой извилистые дорожки. — Слишком мелко, — ровно произнёс Итачи. Его пальцы крепко сжали дрожащую руку Саске, и, без лишних слов, он плавно надавил, позволяя лезвию войти глубже. — Теперь достаточно. Двигай. Эти слова, произнесённые ровным, бесстрастным тоном, странно перекликались с теми, что Итачи говорил ему накануне, во время их близости. Колени Саске ослабли — он не мог понять, что именно заставило их подогнуться: страх или вспыхнувшие в голове смутные, запретные образы. Он медленно двигал нож, наблюдая, как кожа Итачи подчинённо раскрывалась под лезвием, словно гладкая поверхность озера, рассечённая лодкой. Багряные волны расходились перед его глазами, превращаясь в круги на воде, но они же дрожали и в его сердце, оставляя след, который невозможно было стереть. Противоречие накрыло его с головой — возбуждение и боль, страх и странное, лихорадочное притяжение к этому моменту. Кровь Итачи продолжала течь, густыми каплями стекая на пол, рисуя замысловатые узоры. И вдруг в сознании Саске вспыхнула резкая, болезненно притягательная мысль: если резко вытащить нож и вонзить его вновь, кровь хлынет сильнее… может быть, даже брызнет на их лица, такие похожие… Итачи глубоко дышал, его грудь тяжело вздымалась, а в каждом вдохе проскальзывала едва уловимая дрожь боли. Саске опустил голову, его ресницы затенили взгляд, придавая ему вид смиренной покорности — и это пробудило в Итачи странное желание прошептать: — Не останавливайся. Но Саске знал меру. Его движения были точными, безошибочными, словно заранее просчитанными. Он остановился ровно на двадцати сантиметрах. Итачи почувствовал странное разочарование, в котором смешались боль, лёгкий зуд и что-то ещё, смутное, тянущее. Саске медленно вытащил нож. Его руки дрожали, но он молчал. Только взгляд его, застывший и пристальный, неотрывно следил за раной, словно заворожённый тем, как из разреза медленно сочилась кровь. — Брат… — тихо прошептал он через мгновение. Нож выпал из его пальцев, со звоном ударившись о пол. Когда лицо Саске приблизилось к ране, Итачи даже не попытался отстраниться. Он только смотрел, не двигаясь, позволяя брату делать то, что тот задумал. Мягкие, словно шёлк, губы коснулись края разреза, и Саске прижался к нему, как зверь, припавший к воде. Его язык неспешно собирал тёплую, металлическую кровь, смакуя её, а бледная кожа резко контрастировала с ярко-алыми пятнами, оставленными на губах. Язык, вымазанный кровью, двигался медленно, почти лениво, но в этом жесте было что-то тревожно-притягательное, опасно-эротичное. Саске проводил им вдоль тонкой красной линии с пугающей точностью, наблюдая за Итачи — выжидая, что тот скажет или сделает. Итачи мельком задумался: почему его алый язык , такой влажный и притягательный, не раздваивается, как у змеи? Но мысль оборвалась. Резким движением он схватил Саске за воротник и оттащил его от своей руки. Тот даже не сопротивлялся, только его язык всё ещё оставался чуть высунутым, словно у ребёнка, застигнутого на шалости. Итачи не упустил этот момент. Он накрыл его рот своим, прерывая дыхание, лишая времени на раздумья. Губы Саске были горячими, а во рту разлился густой, плотный вкус крови — тяжёлый, металлический, пробуждающий что-то тёмное. Итачи прикусил его губы, заставляя их покраснеть, опухнуть, оставляя болезненные отметины, разрывая кожу, пока тонкие дорожки крови не смешались с поцелуем. Саске не отреагировал. Его глаза, казалось, смотрели сквозь всё, что его окружало, устремлённые в пустоту, где не существовало ни времени, ни места. Итачи впервые ощутил странное раздражение. Его пальцы, всё ещё сжимавшие воротник брата, чуть дрогнули, но он быстро взял себя в руки. — О чём ты думаешь? — спросил он, внимательно вглядываясь в застывший, бесстрастный взгляд Саске. Тот медленно моргнул, как будто возвращаясь из глубоких раздумий, и холодно, уверенно произнёс: — Брат, я знаю, что делать. День 8: Кровавая расплата. 1. Испытуемый B должен использовать на испытуемом A определённый предмет, при этом в течение 4 часов они не могут вступать в какую-либо форму сексуального контакта. 2. Испытуемый A должен отрезать у испытуемого B любой палец. 3. Испытуемый A должен нанести испытуемому B сквозную рану глубиной не менее 1 см на любом участке тела. На восьмой день Саске нажал на курок, и пуля с глухим "бам" пробила руку его брата. Сам исполнитель был далёк от умелого убийцы, его движения были неуверенными, зарядка оружия — неуклюжей, но жертва оказалась образцовой — безропотно ждала своей участи, с терпением ягнёнка, ведомого на заклание. Решительным движением Саске нажал на спусковой крючок. Кровь брызнула на обои. В следующее мгновение он уже опустился на колени рядом с Итачи, беззащитно всхлипывая, отчаянно прижимая руки к ране, пытаясь остановить кровотечение. — Чего ты плачешь? Если я умру, ты как раз сможешь выйти отсюда. Итачи намеренно провоцировал Саске, сохраняя хладнокровное выражение лица, словно вершил суд. И только тогда на лице Саске заиграла удовлетворённая улыбка, будто бы сама идея такой жестокой сделки делала его счастливым. Он одновременно смеялся и плакал: — Брат, я так много тебе должен... Как мне вернуть всё сполна? Повышенная температура придавала его коже оттенок кораллового фарфора. Итачи разглядывал Саске — своего брата, своего ребёнка, своего любовника, своего приручённого зверька. Он был его самым ценным возмещением, его самым изысканным трофеем. В глазах Саске читалось лишь одно: «Ты можешь делать со мной всё, что пожелаешь» День 9: Пиршество 1. Испытуемый B должен использовать на испытуемом A определённый предмет, при этом в течение 4 часов они не могут вступать в какую-либо форму сексуального контакта. 2. Испытуемый A должен отрезать у испытуемого B любой палец. 3. Испытуемый A должен ампутировать любую конечность испытуемому B. Левая рука Итачи больше не могла полноценно двигаться, но даже с этим ограничением он в одиночку устроил изысканную пытку, напоминающую элегантное выступление однорукого пианиста. Его движения были точными, выверенными, почти артистичными. Саске смотрел на него и не мог избавиться от ощущения, что в таком состоянии Итачи выглядел особенно жалким. И, возможно, именно поэтому он не сопротивлялся. Просто позволял всему происходить. В длинных пальцах Итачи оживали бесчисленные аксессуары — силиконовые, кожаные, металлические. Он обращался с ними с пугающей методичностью, словно мастер, искусно украшающий драгоценный экспонат. Каждое движение было рассчитано, каждое прикосновение выверено, и тело Саске, подчинившись, принимало это молча. Перед тем как ввести Саске неизвестное содержимое инъекции, они снова не смогли сдержаться, поддаваясь жажде близости. Его тело всё ещё горело, лихорадочная дрожь не утихала, а внутри разливалось тепло, принимая Итачи полностью. Сейчас Саске лежал полностью обнажённым на кровати, его голова была зафиксирована уздечкой, плотно охватывающей рот, а глаза скрывала плотная чёрная повязка. Его ноги были разведены до предела и надёжно зафиксированы распоркой, лишая возможности сомкнуть их. Соски, чувствительные и припухшие от прошедших дней близости, украшали зажимы, добавляя к ощущениям тяжесть и острую пульсацию. Половой орган Саске, ещё дрожащий от пережитого оргазма, оставался стянут кольцом, блокирующим разрядку. После инъекции возбуждающего препарата тело Саске стало подчиняться неконтролируемым желаниям, ломаясь под их натиском. Гладкая кожа приобрела тёплый румянец, лицо залилось жаром, а лёгкая дрожь пробегала по суставам, словно они охвачены невидимым пламенем. Его талия плавно изгибалась, словно струящаяся вода, теряющая свою форму. Напряжение только росло, запертое в каждом движении, каждом сбившемся вздохе. Его тело содрогалось в невидимой лихорадке, а внутри напряжение только нарастало, оставляя за собой влажные следы на смятых простынях. Если бы Итачи сейчас снял все ремни и замки, Саске бы растаял в его объятиях, словно тепло, проникающее в каждую клеточку тела, заполняя каждую трещину. — Ммм… брат… — из горла Саске вырвался приглушённый стон, дрожащий, наполненный лихорадочным томлением. — Я здесь, — сказал Итачи, как хозяин, понимающий каждое движение, каждую дрожь, каждый стон своего питомца. Подойдя ближе, Итачи протянул руку, обхватывая ладонь Саске, зажатую в кандалах. Позволил ему сжать её, давая ту единственную опору, которая сейчас могла его удержать. Слёзы Саске медленно текли из-под повязки, скатываясь на простыни тонкой ниточкой, похожей на россыпь жемчужин. — Не плачь, котенок, — голос Итачи прозвучал мягко, но с оттенком чего-то непреклонного. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось чувствительной кожи, словно обещая утешение, которое не спешило прийти. Саске мгновенно пожалел о своих действиях. Вокруг раскинулась густая, давящая тьма, поглотившая всё, лишившая его даже тени присутствия Итачи. В этом бесконечном мраке единственной точкой опоры оставалась его рука. Осторожно, почти дрожащими пальцами, он скользнул по ней, с болезненной ясностью ощущая изящные очертания костей брата — тонкие, холодные, слишком идеальные. Мягкий голос Итачи, словно игривый шёпот, царапал сердце Саске, оставляя тонкие, болезненные следы. Но этого было мало. Он хотел, чтобы брат грубо перевернул его изнутри наружу своими пальцами, безжалостно стирая грань между болью и наслаждением. Хотел, чтобы он резко и жадно проник в него, заполняя всё его существо, вытесняя собой даже мысли, оставляя внутри только себя. Соски и напряжённая плоть буквально кричали о ласке, но вместо желанного прикосновения ощущали лишь холод и безжалостный укол металла. Напряжение внутри достигло грани, сжимаясь в судорожных спазмах, похожих на оргазм, но лишённых разрядки, оставляющих только мучительное, неутолённое томление. Саске не переставал издавать жалобные звуки, умоляя. Он знал, что Итачи не даст ему облегчения, но даже само осознание того, что брат слышит его страдания, воспринимает каждую дрожь, каждую ноту мольбы, приносило ему крохотное, извращённое утешение. Это был только первый этап. Время тянулось мучительно медленно, растягиваясь в болезненную бесконечность. По мере того как желание разрасталось, боль, словно извивающиеся лианы, оплетала его тело, сжимая каждый орган, заставляя его ощущать каждую секунду с невыносимой остротой. Его губы, разжатые кляпом, горели от сухости, пересохшие и потрескавшиеся, в то время как ниже тело тонуло в мучительной влажности. Жидкость, оставшаяся следами на коже, запеклась, оставляя ощущение липкого, тягучего дискомфорта у самого входа. Его желания обрели форму в виде сжимающегося и пылающего нутра, словно его внутренности были завязаны в узел. Его желания обрели осязаемую форму — пылающий, сжимающийся узел в глубине нутра, словно внутренности скручивались до предела, грозя разорвать его. Казалось, что ещё немного, и это напряжение взорвётся, разрывая его рёбра изнутри, оставляя после себя только пустоту. Единственное, что могло спасти его, — брат, который войдёт в него, заполнит собой, развяжет этот мучительный узел, избавив от разрушения. Итачи медленно гладил его по волосам, а мягкий, обволакивающий голос убаюкивал, отвлекая от боли. — Саске, ты помнишь, как в детстве говорил, что хочешь выйти за меня замуж? — голос Итачи был холодным, но мягким, словно острая сталь, скрытая в бархатной оболочке. — Я тогда спросил, почему, а ты ответил, что мама всегда ждёт папу дома после работы, а ты ждёшь меня, когда я возвращаюсь из школы. И если мама вышла за папу, то ты должен жениться на мне. Ты думал, что быть женой — это просто ждать. Он наклонился ближе, его прохладное дыхание коснулось уха Саске, приковывая внимание. — Теперь ты знаешь, что это не так, правда? Слова Итачи не вызывали у Саске воспоминаний о далёком, пыльном золотом детстве. Они не имели ничего общего с образом жены… потому что Саске прекрасно знал, чего на самом деле хочет. Он жаждал, чтобы брат проник в самую глубину его тела, ту, которая никогда не была исследована, настолько глубоко, чтобы вызывать удушливое ощущение, граничащее с потерей сознания. Иллюзия полного слияния затмевала остатки здравого смысла, удерживаясь в сознании последними тонкими нитями. Лёгкое, почти небрежное прикосновение прохладных пальцев к его чувствительному уху стало последним толчком. Он сорвался — как перезревший плод, который легко сбрасывает кожицу, обнажая сладкую, сочную мякоть. В этом отчаянном, лихорадочном наваждении его тело содрогнулось в диком оргазме. Сознание Саске окончательно затуманилось, унося его в зыбкое полузабытье. Он больше не издавал звуков, его тело безропотно принимало каждое прикосновение, такое податливое, словно находилось в плену – обнажённое, с широко раздвинутыми ногами, оно излучало ту особую, едва уловимую сладость, которая рождается только в состоянии полного упадка. Итачи наблюдал за ним с холодной утончённостью, смакуя каждое мгновение. В этой картине было что-то завораживающее, что-то, что оставляло в его сердце долгое, тягучее послевкусие Когда Итачи снял влажную от слёз ткань, его взгляду открылись слегка закатившиеся глаза Саске — полные ошеломления, потерянности. Он осторожно убрал с него оставшиеся зажимы и металлические кольца, один за другим, словно освобождая нечто драгоценное, созданное только для него. Полностью обнажённый, Саске в изнеможении обмяк, доверчиво опускаясь в объятия брата. Его дыхание оставалось прерывистым, а на груди всё ещё висела серебряная цепочка, соединяющая два зажима. Итачи коснулся её пальцем, слегка потянув. Саске вздрогнул и тихо вскрикнул, его тело мягко прижалось к брату, будто отвечая на безмолвный зов. — Брат… — голос Саске был тихим, но в его бездонных, тёмных глазах отражалась зима, глубокая и неизменная. — Возьми меня. Итачи не заставил себя ждать. Он уложил Саске на кровать, и тот, не раздумывая, обвил ноги вокруг его талии, притягивая ближе, пока влажный вход не прижался к ткани его одежды, словно в знак приглашения. Когда Итачи проник в него глубоко, до самой сути, Саске издал стон удовлетворения. Когда Итачи скользнул внутрь, заполняя его целиком, Саске содрогнулся, срываясь на дрожащий стон. Его лицо, залитое слезами, выглядело так, словно на нём одновременно отразились и детская обида, и смутное, неопределённое счастье. Губы его шевелились, выдавая едва слышное бормотание, почти бессвязное: – Не уходи… брат, возьми меня… я люблю тебя… Итачи нежно целовал его израненные соски, ласкал его возбуждённый член, заполняя своим теплом каждый уголок, каждую частичку его тела. Саске достиг предела снова и снова, но даже тогда, истощённый, он тянулся к брату — жадно, отчаянно, будто единственное, что могло удержать его в реальности, — это прикосновения Итачи. Он был разбит на осколки, но именно Итачи собрал их воедино, вновь сделав его целым. Сделав его своим. И только своим. Они слились в нежном, затяжном поцелуе, их лица двигались в унисон, словно две волны, переплетённые единым ритмом. Чёрные, как вороново крыло, волосы смешались, становясь продолжением друг друга, словно их невозможно было больше разделить. Итачи коснулся его губ в последний раз и прошептал: — ....я всегда буду любить тебя. День 10: Любовь. Задание: Испытуемый B должен высечь свое имя на испытуемом A на любой части его тела. Саске был словно чистый, нетронутый лист бумаги. Учиха Итачи. Он выводил буквы медленно, чётко, тщательно, словно оставляя в каждом из них частичку себя.

***

— Что? — холодно переспросил ученик по имени Учиха Саске. Очевидно, он меня не слушал. Капли воды стекали по его чёрным волосам, поблёскивая в свете ламп. Я вполне мог понять, почему девушки у бассейна так часто бросали на него взгляды — в этот момент он выглядел особенно отстранённым, почти недосягаемым. Сейчас был перерыв на уроке плавания: ученики смеялись, болтали, собирались группами, создавая вокруг себя суету. Но Саске, в отличие от них, сидел в стороне, в своём тихом уголке, словно шум этого мира его не касался. Отголоски голосов разносились эхом по залу, но он, казалось, не слышал их — спокойный, невозмутимый, остававшийся в своем собственном мире. Я стоял перед ним, чувствуя неожиданную неловкость. Я стоял перед ним, ощущая неожиданную неловкость. — Я говорю, во время занятия я заметил у тебя вот здесь… — я указал на своё бедро, — …незажившую рану. Ничего страшного, если она контактирует с водой? Если бы не моя обязанность как учителя заботиться о безопасности учеников, меня бы, пожалуй, куда больше заинтересовала сама эта рана. Её форма была странной. Издалека казалось, что это текст, но последние буквы скрывались под краем его плавательных шорт, оставляя лишь смутное ощущение чего-то незавершённого. — Ах, это? — спокойно отозвался Саске, едва заметно раздвигая ноги. Я увидел. Ржаво-красные символы резко выделялись на бледной коже внутренней стороны его бедра. Учиха. Слово, вырезанное слишком чётко, слишком ровно, чтобы быть случайной царапиной. Слишком заметное. Его бесстрастное выражение лица придавало моменту странную, тревожную диссонансную нотку. Я даже успел отметить, насколько аккуратны эти линии — гладкие, чистые, выполненные с такой точностью, словно их наносили осторожно, методично, без спешки. Как будто это должно было быть красиво. — Не волнуйтесь. Это неглубоко, всё уже затянулось, — ответил он спокойно, будто в этом не было ничего необычного. — Это… твоё имя? — спросил я, чувствуя лёгкое замешательство. — Нет, — коротко бросил он, явно не желая продолжать разговор. Затем, не дожидаясь новых вопросов, поднялся, подошёл к бассейну и, ступив на лестницу, плавно скользнул в воду. Я проводил его взглядом. Его движения были точны, грациозны, отточены до идеала — как у рыбы, живущей в своей стихии. Но странное беспокойство, которое поселилось во мне, не исчезло. Я не мог объяснить найти причину беспокойства, не мог ухватить, что именно тревожило меня в этой сцене. И только когда уже собирался уйти, осознание поразило меня внезапной, холодной догадкой. Саске просто не мог сам, в одиночку, так ровно и аккуратно вырезать буквы на внутренней стороне своего бедра.