Clarity

If our love is tragedy Why are you, my remedy?

If our love's insanity Why are you, my clarity?

1962 Самолет Варна-Москва приземлился в столице без одного пассажира на борту. Миша Таль лежал на диване дешёвого отеля на окраине Болгарии и докуривал восьмую сигарету. В голове мужчины стрекотали сотни печатных машинок: Предатель Перебежчик Диссидент Он всё это уже слышал, видел, читал — в осуждающем шёпоте, в кривящихся лицах, в обличительных статьях. Поэтому подставить вместо тех еврейских фамилию свою было легко. Миша стряхнул пепел на обивку; это тоже оказалось легко. Не сложнее последней комбинации, заведомо некорректной: выйти из отеля советской делегации в прохладную болгарскую ночь, сесть в такси, бодро назвать адрес и стать невозвращенцем. ### Михаил Моисеевич дремал в самолёте после длинной олимпиады. Так мог подумать каждый, кто посмотрел бы на него. На самом же деле он думал; перебирал варианты, чтобы остановиться на одном. Простом, даже глупом — как детский мат. Таль спланировал побег. Они оба были Михаилами, оба — чемпионами мира. На этом всё общее заканчивалось. Миша Таль, авантюрист с горящим взглядом, острым языком и ужасным здоровьем. Чудо, что дожил до своих двадцати шести земных лет. Недоразумение, что дожил до чемпионского шахматного титула. Проиграв, Ботвинник поклялся, что найдёт способ потушить глаза этого мальчишки. И через год у него получилось. Порядок бьёт класс, — написали тогда в одном из шахматных обозрений. Пускай это выглядело как упрёк, Михаил Моисеевич был рад: ведь он доказал всему миру то, что считал аксиомой. Корона не держится на запрокинутой от бутылки голове. Фигуры не пляшут в исколотых морфием руках. Его глаза поблекли, изменилась походка. Гримаса боли появлялась на лице чаще улыбки. Так раздражавший Ботвинника смех раздавался в турнирных залах всё реже. И это… раздражало. Представить, что в Болгарии этот смех не прозвучит вообще, было немыслимо. — Вы шахматная федерация, а не врачебная комиссия. Он говорил себе, что защитил тогда не человека, а шахматиста. Не Мишу, назвавшего его алчным до регалий старым пердуном — это ещё в цензурной версии было передано! — а гроссмейстера и экс-чемпиона мира Таля, чья игра нравилась зрителям, соперникам и коллегам больше игры гроссмейстера и экс-чемпиона мира Ботвинника. Таль всё понял. — Спасибо. Я обещаю не умирать на олимпиаде, чтобы не подставлять вас, — он улыбнулся своей хитрой волшебной улыбкой, и будь Ботвинник проклят, если в его глазах не блеснуло солнце. — Я не делал вам одолжений и не прошу ничего взамен. Лишь констатировал факты, неочевидные федерации, — холодно заметил Михаил Моисеевич. Таль кивнул, прикрыв глаза. Когда он пошёл к двери, полегчавшей, пружинистой походкой, Ботвиннику хотелось сказать ему в след: «И вообще, единственный человек, ради которого вы должны не умирать, — вы сам». Но промолчал. ### Таль помнил Фишера ещё нескладным подростком с угрюмым лицом. Когда Миша делал неожиданный ход, Бобби кусал губы. Иногда брал в рот палец, серьёзно задумываясь. И всегда отводил взгляд, когда после партии пожимал горячую мишину руку и бубнил: «Nice game, but next time I’ll beat you». Next time случился через пару лет, когда мрачный ребёнок стал молодым скандалистом. Для всех он стал угрозой, занозой, темой сплетен, для Миши — остался невинным гениальным Бобби. Он больше не отводил взгляд, когда взял мишину руку в свои. Когда пробежался холодными длинными пальцами по его ладони. Роберт будто гипнотизировал Мишу, загадочно улыбаясь, — пытался сразить его же оружием! Таль заметил, как поутихли разговоры, как все взгляды на банкете переметнулись к ним. Фишер оставил большой палец на запястье Таля, будто проверяя его пульс, и заговорил по-русски: — Вижу ваше будущее: вас сразит молодой человек. Американец. По имени Роберт! Миша засмеялся, слыша, как ему вторит весь зал. Мурашки табуном побежали по спине, и Таль не понял, винить в них улыбку или смех молодого мужчины. ### Когда всё началось, Миша сказать не мог. Но когда всё изменилось, он знал точно. Бобби поцеловал его правую руку. Его дефектную, трёхпалую, больную руку. Вечное напоминание о мишиной неполноценности. Таль всегда здоровался левой рукой. Правую прятал: за доской, в пиджаке, прикрывая здоровой. Все не замечали или пытались не замечать. Но юный Бобби однажды спросил: — What’s happened with your hand? Услышав ответ Таля, будто извиняющийся, задумчиво произнёс: — By the way, looks unique. Like all of you. До того, как неловкость Миши полностью сменилась смущением, подросток быстро добавил: — I read that you can play the piano. Will you play for me? Бобби улыбался, искренне и дерзко, и смотрел на Мишу с нетерпеливым ожиданием. Будто сделал победный ход и ждал от соперника по меньшей мере аплодисментов. Миша не растерялся: — I'll give you some piano lessons, but first the Caro-Kann ones, — и потрепал правой рукой волосы мальчика. Пока звенел звонок следующего тура, лицо Бобби затопляло возмущение, а Миша смеялся. ### — Не думаю, что я когда-нибудь хотел отпускать твою руку, — сказал Роберт, нежность шла его голосу. Миша только что сыграл для него на пианино, убив в их отношениях что-то братское. Бобби уже не был нелюдимым младшим братом в свитере, объектом дружеских подшучиваний. Он жаждал стать для Миши кем-то большим. Прикосновение губ молодого человека до сих пор жгло руку мужчины. — С тех самых пор, как впервые пожал её, проиграв тебе в шестнадцать лет. * — Кто она? — Прошептала Салли, её голос — душа — будто уменьшился. Они вернулись домой, подав заявление на развод. Его прекрасная, милая, бедная Саська смотрела Мише в глаза, пытаясь найти ответ. Но, как обычно, видела в них только бурю. — Хотя не отвечай: я всё узнаю из газет. ### Роберт прибежал на одиннадцатой мишиной сигарете. Распахнув дверь, он закашлялся от дыма. Почти на ощупь прошагал до продавленного обшарпанного диванчика, рухнул перед ним на колени и прижался щекой к мишиной щеке. Миша заплакал.