In Silence
6 февраля 2025 г., 01:35
Запись дневника 12.01.
«Я что-то делаю, потому что во мне ещё есть ебаная надежда. Если бы даже капли не было, я бы не вставал вообще. Мама напоминает обо всём, и у меня не получается это даже представить. Мне страшно. Мой мозг сбегает от этого. Мне так страшно, что я опять хочу убежать».
Запись дневника 15.01.
«Что бы я ни делал, это бесполезно. Всё закончится.
Для меня смирение было противоестественным. Я всегда боролся. Вероятно, это был ребёнок во мне. Он не понимал, что что-то изменить нельзя. Какие-то факты действительности сильнее тебя. Осознание (или его зачаток) осушает моря и океаны, срывает листья с деревьев, отдаляет звезды и морозит жаром изнутри. Мне холодно. Мне душно. Пустошь. Внутри борьба, но ты не реагируешь. Пустошь».
Запись дневника 22.01.
«Пока все бегут к вершинам, целям, достижениям, "чувствовать" стало чем-то неправильным.
"Ты не можешь ничего изменить"
И что? Неужели это должно меня успокоить, а не разбить ещё больше? Неужели я не могу просто испытывать боль? Неужели я не могу плакать, пока моя душа разрывается от безысходности? Почему? Почему? Почему?
Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а голову сдавливает до треска. Каждый шаг даётся с трудом, потому что всё вокруг кружится, всё вокруг лёгкое — я не чувствую собственного тела.
Не чувствую ничего, чувствуя слишком много.
Сползаю по стенам, безмолвно кричу, раздирая горло, выкручиваю пальцы, хватаясь за ковёр, будто бы он виноват и должен мне как-то помочь.
Я слишком много чувствую, черт возьми.
Бегающие шарики в конечностях, душная сухость в горле, учащенное сердцебиение сопровождают мой беспокойный сон, который не продлился и пару часов».
***
Они познакомились случайно – в волонтёрском центре университета на первом курсе. Обзвоны, встречи, закупки, отчёты – суета будней захватила их с руками и ногами, невероятно сблизив. Бу Сынкван и Чхве Хансоль (кликали Верноном) – лучшие напарники, которые после утомительных пар летели без обеда в рабочую аудиторию, где их ждали открытые на компьютере списки с номерами, документы с таблицами и коробки для сортировки. После завершения запланированных дел часто засиживались в небольшом кафе на углу улицы, выполняя домашнее задание, закидываясь картошкой фри с сырным соусом. Постоянная взаимопомощь, переписки по работе (со временем перешедшие в дружеские), шутки во время уборки, случайные касания, широкие улыбки и бесконечный смех. – Бля, не то задание выполнил случайно. Кто их на одной странице размещает? – склонив голову к сложенным рукам, проныл Вернон. – Учебник, позорник, – допивая колу из стакана в 0,5 литров, усмехнулся Сынкван. Забавно ссорились: – Я сейчас в тебя плюну! – Подставлю ладошку, дерзай. Взгляды выдают человека ещё до того, как он самостоятельно всё осознает. Начинаешь искать в общей суете, периодически задерживаешь взор (дольше и дольше), иногда одёргиваешь себя. Вернон не одёргивал себя. Сынкван не замечал, как друг ловил каждое движение, слово, изменение выражения лица, сверкая глазами, пока тот рассказывал очередной глупый случай в транспорте, что произошёл с ним утром. Прогулки в лесу, где на каком-то дереве кто-то приклеил листок с текстом под заголовком «Что воскресение Иисуса Христа означает для вас?», пахнут шелестом сухой осенней листвы, свежестью дождя на закате и пикником с картами УНО. Раскрасить свечку, пробуя новый фруктовый чай под новогодний фильм, было отличной идеей с ночёвкой, с долгими разговорами, сигаретой на балконе и вишнёвым «Доктором Пеппер». – Ты мне нравишься, – шёпот Вернона перед сном после рандомного мультика в онлайн кинотеатре, друг напротив друга под одеялом с выключенным светом. Готовка по утрам (кофе и Сынкван – любимый завтрак), открытая форточка с туманом за окном, пока опаздывают из-за длительных сборов (целовались возле зеркала в ванной). Кормление уток на озере в темноте ночи, булка с ветчиной на двоих, сигарета на порожках бетонной лестницы, путаница с транспортом и поворот не в нужную сторону. – Бонони, мы на мусорке, – отстраняясь, с отражением уличного фонаря в глазах прошептал Сынкван. – Романтика, – поцелуй возобновился, пока Джонхан не позвонил для уточнения задания по зарубежной литературе (он не ограничился одним сброшенным вызовом). «Я вас ненавижу, черти. Я почти сдался и пошёл спать, зачем вы ответили?». Вязание, вышивание, лего, рисование, настолки, секс – что они только ни делали, чтобы не выходить на улицу на выходных. Совместные походы за продуктами («Что взять..?» – «Бери всё, что на тебя посмотрит»), оплата счетов («Какие цифры писать в эту приблуду? У меня по-другому было...»)... Встречи с друзьями, громкие посиделки с пивком и чипсами, просмотр реакций на дурацкое шоу. Сигарета на двоих на балконе и бурный поцелуй под предлогом освежиться. Генеральная уборка, забытая в простынях под шумные выдохи с тряпкой на полу и моющим средством на полке. Страсть. Страсть. Страсть. Работа днём, работа вечером, однако ночь всегда для Него, ждущего за столом с горячим ужином на тарелке. Работа. Проекты. Готовка. Уборка. Друзья. Лего. Секс. Сигарета на двоих на балконе. Жизнь. Хансоль и Сынкван друг для друга в этой рутине, счастливая привычка, греющая сердце по дороге домой после тяжёлого трудового дня. Когда-то кто-то есть. И он дома. Жизнь. Ебаная жизнь. Не может сидеть на месте с одной игрушкой по просьбе «никуда не уходи, я ненадолго отойду». Она та, кто лезет мокрые пальцы в разетку пихать, стоит отвернуться. Только игрушки у неё жестокие. Война, аварии, преступления, болезни и многое другое, что не беспокоит нас, пока напрямую не коснётся. Небольшие изменения, забытые в рутине, поскольку «всё прошло, уже не болит». Заболело раз, заболит и два. Месяц. Второй. Полгода. Что-то происходит, дергая за верёвочку в металлическом звоночке. Тревога поселяется в доме, будто нежеланный родственник, приехавший погостить на пару дней (а задерживается что-то вообще не на пару). Беспокойный поход к врачу и сдача анализов, оставляющие удручающий осадок после выхода из клиники. – Бонони… – Всё нормально, давай подождём результаты, – обнимая за плечи, Вернон снимает с паузы серию детектива. Тревога держит свечку над постелью. И вместо кофе с утра. Результаты. Ждать так страшно. Особенно когда у доктора «некоторые сомнения». Блять. Только это и хочется сказать. Кто вообще находит цензурные и высокохудожественные слова, когда буквально мир рушится на глазах? Когда ты уже в кабинете врача хочешь вскрыться от безысходности. Когда сердце вырывается с корнем. Когда воздух внезапно заканчивается. Блять, какие «черт», «блин», «какой ужас», «ах, что делать»? Когда ноги не держат настолько, что начинаешь больше ходить. Когда обсуждаются варианты, а ты думаешь: «сколько ещё?», «это всё?». Когда хочется выблевать лёгкие. Или чтоб в бочину машины врезалась другая, и ты больше ничего не видел и не слышал. Не чувствовал. Не было варианта «когда-нибудь закончится», понимаете? Сынквана будто палкой с гвоздями ошарашили за углом какие-то бугаи. Страшно. Хочется за что-нибудь ухватиться. Каждое движение, симптом – крошечная надежда, «а вдруг лучше стало». Хотя в глубине наивной, бедной души до этого счастливого человека маленькими буквами ужасным, но разборчивым почерком чья-то рука пишет «ты всё понимаешь». Ты, блять, всё понимаешь. Всё. Долго и счастливо, как в сказке, ну не может же быть не так? Сынкван мерит квартиру шагами, набирая в шагомере будто больше, чем в любой загруженный день. Думает. Тревожится. Нет, терзается. Мучается. «Ну как так? Ну почему так?». Ощущение собственного сердцебиения и нехватка воздуха обнимают на протяжении нескольких дней. Недель. Вообще счёт времени сбился. День равен месяцу. «А как же долго и счастливо? Как же держание за руки? Сигарета на двоих? Путешествия? Приключения?». Сынкван, да, эгоистично, но сходит с ума, чувствуя, как его мир крошится, осыпаясь пеплом в холодную могилу. Когда рядом нет смерти, ты не размышляешь о ней часто. Есть и есть. Когда-нибудь. Ну не сейчас же? Кто-то сказал ему давно, что мозг тратит огромное количество энергии, чтобы отгонять мысли о смерти. Кто это сказал? Уже и забыл… Стена неплохо заменяет телевизор или компьютер, знали? Сынкван вам расскажет, как ищет в ней взглядом часами что-то, сам не зная что. Курить хочется больше. И сдохнуть почему-то тоже. Одинокая прогулка в девять часов вечера стала традицией. В магазин, что в пяти минутах от дома. Сбежать. Хочется сбежать. Эгоистично? Возможно. Всё имеющееся внимание и каждый вдох Ему, однако сбежать, естественно, хочется не от него. От себя. От чего-то, что стремительно догоняет Сынквана и не даёт покоя даже ночью, когда город засыпает (и проблемы, как кажется. Только кажется). «Блять» стало привычным ответом на уже стандартный вопрос друзей о самочувствии. Сынквана выкручивает изнутри, сдавливает и зверски раздирает, оставляя раны, которые не успевают заживать, даже после некоторой обработки (насколько она возможна) перекисью и бинтиком. Торги с Богом - самое зрелищное, знаете? – Эй, ты, мы так не договаривались, – сидя в ванной, шепчет в какофонию воды и пара, оседающего на стенах, Сынкван. С тобой никто и не собирался проводить переговоры, ребёнок. Всё решили без твоего участия (вероятно, до твоего появления, фиг знает), сделка заключена весьма успешно (не для тебя, правда, но тебя не спрашивали). Как там говорили, если думаешь, что Бога нет, потому что при его существовании такого бы не происходило, попробуй поиграть в «Симс»? Это, получается, у Сынквана убрали лестницу в бассейне? Или дверь из комнаты? Функция отмены есть? Ему не нравится так-то. «Тебя не спрашивали». Холодные тусклые стены квартиры пускают мурашки по бледной коже. Пустой запах мебели сжимает сердце, доводя до тревожной дрожи. Медленно. Шаг за шагом. По квартире. Слёзы не желают появляться, оставаясь только жалким намёком. Хочется плакать оттого, что не получается заплакать. «Пока ты ещё здесь. Слабо лежишь, уткнувшись в пыльную стену. Не разговариваешь. Не ешь. Не пьёшь». Больно. Шаг. За шагом. По квартире. Сынкван беспомощно ищет взглядом углы и жаждет забиться в щели тонких стен со старыми обоями. «Не можешь держаться. Уже всё знаешь. Уже всё видишь». Так мучительно проходить через увядание близкого. Любимого. Когда ничего не способен изменить. Когда скоро останешься один. В квартире. Откуда уйдёт единственный источник света и тепла. Когда всё покажется чужим и нелепым. Ненужным. – Не хочу отпускать. – Не хочу отпускать твою руку. – Останься. – Прошу. – Так холодно внутри. – Не забирайте его. Бесконтрольные бормотания, немой крик жалкого человека. Будто в потолке есть сила, зачем ты смотришь туда и молишь о пощаде?***
Это пекло. Это ад. Когда нет возможности дотянуться, дотронуться, почувствовать запах, услышать голос, ощутить присутствие. Когда дом становится диким, чужим. Когда не можешь найти себе место. Когда воспоминания затапливают разум каждую блядскую секунду, пока ты шагаешь на кухню. Когда тебя ломает, ломает и ломает каждый глоток воздуха. Когда каждое моргание отдаётся страданиями. «Нет». «Вообще нет». «Прям никогда не будет». Никогда. Становится страшно. Сынквану страшно. Хочется разорвать себя на части, но он уже не понимает, куда ещё больше. Ты выдрал свое сердце в порыве любви, которая тебя и уничтожила, дружище. «Любить больно». За любовью всегда следует утрата, привязанная цепью. Всегда дышит в спину. Всегда наблюдает. Есть две невыносимые вещи – наблюдать за увяданием «родственной души» и потеря «родственной души». При первой ты сам медленно сгораешь и умираешь, при второй – исчезаешь вовсе. Невозможно объяснить, что происходит при второй. Не хватит слов, не хватит музыкальных нот и мазков гуаши. Когда кричишь «почему так больно?», хотя знаешь ответ лучше всех. Когда как умалишенный ищешь по дому свою любовь, но всякий угол встречает пустотой и молчанием. Когда в припадке слез и безжизненного смеха повторяешь «умер», «он умер», разбивая голову о пол. Любовь жестока. Она нежно и трепетно гладит по щеке, туманя сознание, а после хватает за волосы и протаскивает лицом по земле, не позволяя вдохнуть. «Жри, жри, жри». Любовь. Какая же ты сука. Сынкван думает, что привыкает. Однако всего лишь заполняет сознание абсолютно рандомными мыслями, чтобы заглушить тревогу, рождающуюся из пустоты вокруг. Музыка, фильмы, сериалы, уборка, стирка, душ, лего — что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Шаг влево, вправо – падаешь в ад, обдирая колени, ищешь по дому, будто он где-то сидит и чем-то занимается. «Будто это не со мной. Будто это сон, и я не могу проснуться». «Его нет». – Верните мне его. Он видит его везде: на кухне, пьющего воду или поедающего что-то вкусное, в ванной, в зале за просмотром телевизора, в комнате на кровати под одеялом или на пуфике, в коридоре перед дверью. Везде. Везде. «Я не могу его отпустить». «Не хочу отпускать». - Отдайте его. «Почему так больно? Мама, почему так больно?». Сынкван залез на стол, сжавшись в комок, стремясь спрятаться от холода или пустоты (от самого себя). Они поглотили его, как водная пучина, не давая втянуть носом воздух, чтобы хотя бы существовать. «И даже этого не хочется. Ничего не хочется, если честно». Изначально и не было этого «долго и счастливо». Блять, просто не было. Хах, как наивно и по-детски было не обращать на это внимание, продолжая наслаждаться беззаботными деньками и в солнце, и в дождь, когда смерть кружила за пределами твоего радостного купола. 33-35, 16-18, 14-13-12-11-10, 10-12, 12, 11-12. Черт возьми, неужели ад именно такой? Сынкван открыл окно, впустив уличный ночной мороз в тёмную комнату. Едва зажглась одна сигарета… ...«на двоих...»... и мигом потухла в пепельнице.
