выпустить пар.

лололошка не мог удержаться, когда эграссель был таким. таким заносчивым, таким язвительным, таким раздражающим для всех. не было человека на свете более мерзкого, чем уставший эграссель, и тем не менее всякий раз, когда лололошка видел его в таком состоянии, где-то глубоко внутри просыпалась особая жадность. — может, пора отдохнуть, о сэр «если-я-не-успею-все-умрут»? — он подходит со спины, с улыбкой почти повисая на чужих и без того сгорбленных плечах. протестующий и немного болезненный стон раздаётся тотчас же, стоит чужому локтю прокатиться по плечу, проминая задеревеневшую мышцу, а сам эграссель недовольно закатывает глаза, криво усмехаясь в ответ. — отъебись, ло, — тянет недовольно. — у меня куча работы, и если ты хочешь, чтобы я шел спать, либо не мешай, либо сделай все за меня. холодные лололошкины руки скользят под свободную рубашку, размещаясь на острых эльфийских плечах и принимаясь разминать их в терпеливом, монотонном действии. обычно это успокаивало. но не в этот раз. чужое напряжение, казалось, стало ещё больше, а недовольство росло в геометрической прогрессии. — эграсса, ну как я могу отнимать у тебя твою супругу? ты за работу и искру продашь, я знаю, а мне все равно это не по плечу, — улыбка не сходит с чужих губ, пока глаза, закрытые ярким пластиком, остаются все такими же пустыми. казалось, в них не менялось никогда и ничего. — я же не виноват, что ты слишком туп для этого, — отзываются ему раздражённо, сбрасывая руки с плеч. казалось, кто-то сегодня особенно не в духе. и после грубости нет привычной перемены в лице, нет сухого «извини», нет ничего. только нескончаемые усталость и раздражение в тоне и скрипящее по бумаге перо. сколько бы ло ни пытался переучить эграсселя и заставить пользоваться шариковыми ручками, тот не изменял своей доброй традиции и страдал над перьями, стирая те в нули и храня в одном из выдвижных шкафчиков. странный заскок эграссы, который ло все еще находил забавным и любил подтрунивать по этому поводу. он склоняет голову к плечу, убирая руки за спину и складывая их в замок. опускается к уху эграсселя губами, чмокая острый кончик и позабавленно наблюдая за тем, как это самое ухо дёргается в немом раздражении. — может, я и туповат для подобной деятельности, но я все еще был первым, кому ты дал искру, значит, моя тупость тебя никогда не смущала, — он смеется и широко улыбается. снова чмокает кончик чужого уха и выпрямляется лишь для того, чтобы, сдвинув бумаги, сесть на край стола. он видит, как на некоторых листах смазываются ещё не подсохшие чернила, видит, как аккуратный почерк превращается в мятое и грязное месиво из клякс и заломов. холодно усмехается. выводит ли он эграсселя из себя целенаправленно? однозначно да. эграссель ведется. видя, как с пера капают чернила, образуя очередное пятно прямо посреди текста, он подрывается с места и, в сердцах хватая ло за воротник накидки, встряхивает его с почти отчаянием в голосе. — да что ты, блять, творишь, — рявкает. — у тебя есть цель меня вывести из себя? ты этого добился. только хули тебе это даёт? ло щурится, чуть сдвигая очки ближе к кончику носа, и смотрит на эграсселя все теми же пустыми и равнодушными глазами. но смеется. откровенно хохочет чужой агрессии в лицо, опаляя дыханием чужую кожу. перехватывает чужую ладонь, сжавшую его одежду, тянет эграсселя на себя немного, придвигая к себе ближе. — я просто обожаю, когда ты зол, — произносит распевно. — мечтаю о том, что однажды ты не сдержишься и ударишь меня. жажду этого всем сердцем. в ответном взгляде мелькает сначала испуг, после — замешательство. финальной точкой становится саркастичная ухмылка на чужих губах. — ты этого добился, — шипит, отталкивается от чужой груди, без особого труда освобождая руку от чужой хватки. увешанный побрякушками кулак прилетает метко в скулу. в ударе больше силы, чем ло мог ожидать, и он даже слышит слабый хруст собственной челюсти, половину лица мгновенно парализует онемение и боль. смех выходит сам собой, напряжённый и болезненный. эграссель не меняется в лице даже сейчас. ставшие более резкими черты лица, взгляд, полный неприкрытой агрессии, напряженные губы, и без того тонкие, что сейчас напоминали скорее тонкие нити. сжатая в кулак рука, занесенная для очередного удара. но когда эграссель только собирается ударить, в его запястье намертво вцепляется чужая, более крепкая и, что всегда было парадоксально, более крупная ладонь. лололошка улыбается. кривовато, но весело. предвкушающе, что ли? уже сейчас, спустя пару мгновений, становится видно, как по чужой щеке расплывается огромный синяк, обтекая белоснежные линии шрамов на чужом лице. — вызлился? а теперь слушай, блять, меня сюда, — несмотря на обманчивое веселье, когда лололошка, не слезая со стола, пригребает эграсселя к себе, заламывая ему за спину руки, становится малость нервно. — если ты не прекратишь себя вести как проклятая заноза в заднице, уже у тебя в заднице окажется что-то покрупнее щепы. эграссель напрягается, пытаясь вывернуться из чужой хватки, но лишь делает себе больнее, когда кожу скручивает от трения. он болезненно морщится, вспоминая, что так же ощущалась «крапива», которую когда-то сделали ему далеко в детстве. едва сдерживает желание плюнуть в чужое такое мерзко спокойное лицо. — неужели больше щепы? а я и разницы не замечал, — знает: заденет. не то чтобы ло не был неуверенным в себе, нет, наоборот. слишком самодовольным временами, и именно потому любые шутки, что пытались оспорить его мужественность вызывали в нем не обиду, но мгновенное желание доказать обратное. смешок срывается с чужих губ. — тогда сейчас и проверим. если не больше щепы, то и тебе больно не будет, верно, эграсса? — почти хохочет, когда встаёт со стола и на свое, ещё тёплое, место укладывает эграсселя щекой резким и ловким движением. ну да, как можно было забыть. то, что для других было пыткой и тренировкой, для ло было как хобби, поэтому он при особом желании легко мог одолеть любого из них одной лишь физической силой, хоть и позволял в отношении себя крайне многое. но сейчас, кажется, он добился конкретно того, чего хотел. и эграссель лишь сейчас понимает, к чему была вся эта дурацкая клоунада, но не поддается из собственной горделивости. руку в кулак сжимает, собирая ком магии внутри, бьет им лололошку в живот, отталкивая маленькую мерцающую сферу от кончиков пальцев со всем усилием. даже тихо посмеивается, слыша чужой болезненный выдох. — кажется, кто-то считает себя излишне сильным, — а сам улыбается. уже не зло или противно, а даже почти по-доброму, пусть глаза опасно посверкивают, когда на кончиках пальцев собирается ещё одна сфера, побольше предыдущей. ло это пересекает, магию чужую поглощая с помощью собственной. раздражённо цокает. штаны чужие слетают вниз, обнажая бедра в позорной открытости, звучит звон пряжки ремня у самого ло. летит на пол пояс с ножнами, следом — накидка, чтобы не мешалась. и все это одной рукой. эграссель даже приятно удивляется, вскидывая брови и больше не дергаясь. нет, он не смирился с идеей, что его хотят выебать прямо на столе, хотя не сказать, что эта идея не вызывала у него интереса. просто если он попытается предпринять что-то сейчас, то это будет слишком ожидаемо. но времени привести план в действие не остаётся, когда из чужого кармана со звоном на стол перемещается флакон вязкой дряни, которую в других мирах звали лубрикантом, а чужие пальцы, уже измазанные в этой химозной жиже, проникают в нутро без особой моральной подготовки и раскачки. эграссель болезненно шипит и морщится, даже дёргается, пытаясь отстраниться, и норовит лягнуть ногой не то в пах, не то хотя бы по колену, но его бедро подпирает чужое, мешая замахнуться. раздражение копится того больше, руки дергаются, а сам эграссель опасно сверкает глазами из-под разметавшихся локонов. ло лишь цокает и качает головой. — сколько гордыни для того, кто стоит передо мной с голой задницей, — по этой самой заднице проходится оценивающий взгляд. короткий смешок срывается с губ, а пальцы рывком проникают глубже, заставляя возмущенно ахнуть. сколько бы ни прошло времени, растяжка была самой ненавистной для эграсселя частью процесса. не из-за томительного ожидания, как об этом писали в дешёвых книженциях, и даже не из-за зудящей жажды большего. просто само чувство, что в него толкается что-то, что растягивает внутренности и шевелится внутри его нервировало, а особенно в моменты вроде этого, когда дискомфорт смешивался с этой противной щекоткой, приправляя весь процесс его раздражением. но, благо, ло тоже не был настроен на дорогие прелюдии, и вот уже внутри остаётся лишь пустота, а прохладный воздух все так же щекочет напряженные бедра, заставляя невольно поежиться. но вскоре это сменяется теплом чужого тела и таким же резким, как и вторжение пальцев, проникновением. эграссель болезненно охает, дергается на месте, но тотчас же странно расслабляется, кажется, наконец принимая собственное поражение. возможно, шутка про размер члена была явно лишней. возможно, иногда ему и правда бывает много и этого. возможно, он был не прав и погорячился, возможно- блядство. рука ло, все еще скользкая от уже начавшей будто сворачиваться вязкой жижи, обхватывает член эграсселя и проходится от основания до головки. шипение срывается с губ мгновенно, давая смешанный сигнал где-то между недовольством и возбуждением, а ритмичные и резкие движения сразу с двух сторон заставляют дёргаться в ответ, то отстраняясь, то приникая. ло щурится с явным довольством во взгляде. он добился своего, и сейчас это маленькое внутреннее превосходство отлично тешило его эго, куда больше, чем любой комплимент или стоны эграсселя в любой другой ситуации. сейчас это доставляло особое удовольствие, не физическое, а моральное. хотя и физическое тоже — то, как сжималось нутро, ритмично и резко, было просто невероятно. эльфийское тело обладает удивительными свойствами, и этот внутренний жар заставлял почти болезненно жмуриться. дыхание сбилось, а брови сошлись к переносице, демонстрируя выражение скорее сосредоточенное, нежели эйфорическое. и тем не менее, он наслаждался. наслаждался всем — от чужого тела, которым всякий раз упивался как в первый, до чужого враждебного замыленного взгляда, что с каждой секундой смягчался и плыл. ло знал все слабости эграсселя, хоть и периодически терпеть их не мог, и сейчас, видя, как он постепенно отдаётся во власть удовольствия, мог лишь блаженно и самозабвенно получать свою долю экстаза тоже. ожидание разрядки не было долгим, однако принесло блаженную и приятную тяжесть в теле. белесые капли окропили чужие ягодицы, стекли тонкой нитью на пол и замарали ладонь ло. к моменту, когда второй он наконец отпустил чужие запястья, порядочно затекшие, эграссель совсем расслабился и почти расплылся по столу, но в мгновение, когда по ягодице прилетел скользкий и липкий шлепок, резко дернулся, подрываясь. он успел тысячу раз придумать, как выскажет ло всю степень своего недовольства, как снова отчитает его за испорченные документы, как!.. поцелуй приходится точно в уголок губ, а холодная усмешка отпечатывается в памяти болезненным стуком. и правда, кого эграссель собрался отчитывать? того, для кого вариантом нормы было опоздать на их встречу на несколько лет? ло неисправим, и это вещь, с которой нужно смириться. да и злости к этому моменту откровенно уже не осталось. эграссель устало выдыхает и приваливается плечом к груди ло, опираясь на него всем весом. в ответ ему весело и расслабленно хмыкают. — вызлился, белоснежка? ну хвала богам, — тянет елейно. — я не слышу благодарности. или хотя бы извинений. — благодарности? за то, что ты испоганил весь мой труд за последнюю неделю? или за то, что вывел из себя окончательно? — выдыхает резко эграссель, но попыток сдвинуться с места даже не предпринимает. — а знаешь, что? плевать. переделаю. резкая перемена настроения вызывает в ответ тихий, бархатный смех, когда ладони на плечах сжимаются чуть сильнее. оказалось, ло уже успел обо что-то вытереть руку, так что теперь обнимал руками сухими и абсолютно чистыми, но сил думать ещё и об этом уже не было. сейчас от резкого расслабления у эграсселя привычно начала раскалываться голова, так что он, найдя в себе силы надеть брюки обратно и оттолкнуться от чужого тела, устало плетется в сторону лестницы, собираясь просто вернуться в свою комнату и лечь спать. даже ничего не говорит напоследок, буднично махнув рукой. у них это было чем-то вроде негласного правила — они никогда не прощались полноценно, ведь это значило, что они и не расстаются. а сейчас эграссель был ещё и немного обижен. самую малость. в чем он никогда не признается. но к утру, когда он проснётся, все документы, что были испорчены, будут переписаны аккуратным, пусть намного отличающимся, почерком с добавлением пары правок, подчеркнутых другим цветом. а лололошки в его маленькой лаборатории уже простынет и след, единственным напоминанием о его присутствии останется только один неаккуратно срезанный цветок, лежавший поверх стопки бумаг. они не прощаются и не приветствуют друг друга, поэтому эграссель не может знать наверняка, увидятся они этим вечером или через пару десятков лет, но он улыбается, ожидая этой встречи с нетерпением.