Может быть в другой вселенной у нас есть шанс?

— Кладите его сюда. Ремни затянуть сильнее. Лидокаин, атропин, эпинефрин. — Мужской голос едва пробивался сквозь ватную пелену, заполнившую уши, и, казалось, нос и горло — каждая попытка вдоха отзывалась резью в исцарапанной глотке. — Готово. — Произнес уже женский голос и из-за этого волна паники поднялась высоко, в после накрыла с головой, вводя в состояние, которое человеческим языком навряд ли объяснить можно. — Вводим через эндотрахейную трубку. Приготовьте непрямой массаж сердца и экстренную дефибрилляцию. Разряд! Тело выгнулось дугой, едва ток пронзил его насквозь, будто разрывая на атомы. Мир, расплывчатый и вращающийся, словно старая детская карусель, внезапно померк, утонув в оглушительном, монотонном писке. Второй разряд исторг из глубин души едва разборчивый крик о смерти — лишь бы прекратить эту невыносимую агонию. Голова готова была взорваться, а тело, уже будто чужое, сотрясалось так, словно внутри вместо полуживых, сгнивших органов бушевал бензиновый генератор. А после. Снова. Тишина. Но тишина была обманчива. Наслоения шума и боли уходили в фон, уступая место слабому пощипыванию разума, словно кто-то ковырялся во вскрытой черепушке, приводя в порядок несвязные кусочки мозаики из воспоминаний и ощущений, растоптанных в хаосе. Выдох — тяжёлый и полный страданий, но всё ещё привязанный к жизни, — словно дал сигнал чутким рукам медиков. Вспышки света начали проникать сквозь закрытые веки, изменяя черноту на багровые и оранжевые пятна, как отражение солнца на внутренней стороне век. — Давление стабилизируется, — послышался голос, исказившийся и пугающий в моменте, а после немого вопроса вернувшийся в такой родной, скрипучий. — Ты чего застыл то, не больно это, ну. Поднимая седую голову и дрожащими руками роясь в аптечке, то ли из-за похмелья, то ли из-за тремора, который часто бывает в таком преклонном возрасте, беззубая старушка поджимает губы и встряхивает полупустой бутылек с прозрачной жидкостью. — Ба… — Мальчик резко отдёргивает руку и, избегая её взгляда, смотрит куда угодно: на покосившийся забор, на пыльную дорогу, лишь бы не в глаза пожилой женщины, которая, вооружившись перекисью, пыталась обрабатывать царапины на его руках — следы дерзкой кражи малины из соседского сада. Внезапно его внимание привлекает старый пёс, мелькнувший за окном тёмным пятном и он тут же отвлекается, смотря уже куда более заинтересованно. — Ба, а рассада не пропадёт? Может... — Ты давай ещё в щиток залезь, — бурчит дед, не давая договорить, и достаёт с верхней полки уже начатую бутыль с мутной жидкостью. — Током пизданет — мало не покажется. Мальчишка кивнул, наблюдая, как старик морщится и закусывает самогонку куском чёрного хлеба, естественно, забив болт на чужие слова. Он уже не ребёнок и сам вправе решать, куда лезть и кого слушать, так что слова старого маразматика его совершенно не трогали. Он улучает момент, когда бабушка отвлеклась на беседы с соседкой о важном, а дед задремал в своем старом кресле, которое по виду было старше чем сам дед раза в два, подкрался к щитку. Провода так и манили своей таинственностью, запертые там, за проржавевшими дверцами. Он давно хотел посмотреть, что там внутри и как вообще эта махина работает. — Если изолентой заклеить, не долбанет ведь? — Спрашивает он у самого себя и кивает, надеясь, что ничего ужасного с ним и не случится. Его же уже било током, от колючего одеяла например, и он же как-то это пережил. Он медленно потянул на себя дверцу щитка, ожидая, что оттуда выскочит что-то страшное, вроде злой крысы или вылетит стая разъяренных ос. Но ничего не произошло. Лишь пыль густо посыпалась на лицо, заставляя его закашляться. Прикрыв глаза рукой, он заглянул внутрь. Там царил хаос. Переплетение разноцветных проводов напоминало гигантский клубок змей, уснувших до поры до времени. Какие-то непонятные штуковины торчали в разные стороны, покрытые толстым слоем пыли и паутины. Любопытство взяло верх над страхом. Он достал из кармана старый складной ножик и принялся ковыряться в этом электрическом бардаке. Изоляция на некоторых проводах потрескалась и облупилась, обнажив медные жилы. "Вот где изолента пригодится," - подумал он, вспомнив слова деда. Он сосредоточенно начал обматывать оголенные участки, стараясь делать это аккуратно, как он видел в старых фильмах. Ему казалось, что он спасает мир от неминуемой катастрофы, предотвращая короткое замыкание и пожар. Вдруг, из глубины щитка донесся тихий треск. Мальчишка замер, прислушиваясь. Треск повторился, становясь громче и отчетливее. Ничего не успев понять он попытался руку одёрнуть, да только кожа словно срослась с наполовину оголенными проводами, вгрызлась в мышцы. Тело забилось в конвульсиях, сопровождаемое хрипящим радио и визгами соседских ребят которые заглядывали в брешь в заборе, думая, что их друг в очередной раз притворяется. Искры, словно маленькие злые духи, вырывались из щитка, плясали вокруг его лица, впивались жалящими поцелуями в кожу. Перед глазами вспыхивали яркие вспышки, сменяющиеся кромешной тьмой. Он чувствовал, как внутри него что-то плавится, обрывается, выгорает дотла. Боль была всепоглощающей, нечеловеческой, трансцендентной. Он кричал, но звука не было слышно — лишь невнятное бульканье в горле. Мир сузился до размеров этого проклятого щитка, до жгучей боли в каждой клетке тела, до предсмертного ужаса, сковавшего сердце ледяными клещами. А потом – щелчок. Тишина. Пустота. Чернота. Мир вернулся не сразу. Сначала – только смутное ощущение тяжести, сдавливающее грудь. Потом – слабые запахи лекарств, спирта, и чего-то еще, до боли знакомого, но неуловимого. Глаза открылись с трудом, словно к векам приклеили гири. Над ним нависало знакомое лицо, запечатлевшее в каждой морщинке годы тревог и потерь. Бабушка. Ее глаза были полны слез, но в них же теплилась искра счастья. Она что-то говорила, но слова тонули в ватной пелене, окутавшей его слух. Он попытался пошевелиться, но тело было непослушным, чужим, словно сшитым из лоскутов чужой плоти. Под кожей пульсировала ноющая боль, напоминая о том, что он все еще здесь, на этой земле. Он медленно перевел взгляд и увидел деда, стоящего в углу комнаты. Он был тих и спокоен, словно ничего не произошло, но в его потухших глазах плескалось что-то похожее на плохо скрываемую ненависть к подростку. Нагоняй, что последовал затем, был ничтожным по сравнению с тем, что произошло ранее. Да, признавая свою ошибку, Су поклялся, что даже к розетке не приблизится, не то что к щитку, который теперь был огорожен, как и половина покосившегося сарая, попутно. Но он также не стал обещать, что останется паинькой до тех пор, пока не выберется из этого душного места обратно в город к братанам, чтобы вновь услышать пару захватывающих историй о полуразложившемся трупаке бомжа в конторе, которого успела пожрать не одна собака или о найденном тайнике с отборнейшей дурью. Эти мысли грели лучше любого солнца, обещая возвращение к привычной жизни, где адреналин лился рекой, а каждый день был похож на последний. Но сейчас, выходя со двора, он чувствовал себя изможденным и сломленным, как старая игрушка, которую достали из пыльного сундука. Калитка тихо скрипнула, с трудом, но всё же подаваясь вперёд, словно оповещая всё село о том, что именно из этого дома кто-то вышел. Соседские дети тут же обернулись на звук и с открытыми ртами уставились на Субона. Они, услышав ругательства, думали, что парня там исколотили и в родительский домой отправили, но он был жив и почти цел. Контактировать с ними не хотелось, мальчик считал себя выше этого. Он сделал шаг в сторону, пока его боковое зрение не уловило шевеление у их ног. Еле живой аист ещё подавал признаки жизни, трепыхаясь в пыли и собственной крови, которая из рваной раны выливалась на грязную, истоптанную траву. И птица кричала, отвечая на каждый тычок палкой. Человеческим голосом. — Отпустите меня, живодеры ебаные! — В парне никогда не возникало мысли, что птицы могут рычать, но эта, похоже, вложила весь свой гнев, всю свою боль в своё карканье, беспокоясь о сестричке, которая, тревожно перетаптываясь с ноги на ногу, оставалась на крыше в своём гнезде. Субон замер, словно громом поражённый. Слова аиста прозвучали у него в голове оглушительным эхом, заставив все внутренности сжаться в ледяной комок. Он огляделся по сторонам, словно ища подтверждения услышанному у окружающих, но лица детей оставались безучастными, лишь азарт в глазах говорил о том, что развлечение в самом разгаре. Ноги сами понесли его обратно во двор, где он спешил рассказать бабушке о своем открытии. Она лишь хохотала ему в лицо, сжимая в руках полупустую лейку, а пёс, сидящий рядом с теплицей, вдруг оскалился. — Упекут, в дурку то упекут. Заткнись, малой, заткнись… Субон отшатнулся от бабушки, словно от прокаженной. Хохот женщины резал слух, смешиваясь с предостерегающим рычанием пса. Мир вокруг него начал расплываться, теряя четкость очертаний. Снова. И он тут же открывает глаза, жмурится, пялясь в мягкие стены с грязными разводами на них же. Рвано вздыхает, пытаясь понять что происходит вокруг и почему его кроет так, будто он опустил не один десяток водников прежде чем вновь закрыть глаза. Он лежал, скованный, кажется, по рукам и ногам, и вкус железа расползался по рту. Палата пахла хлоркой и безысходностью, запахи смешивались и давили, напоминая о реальности, от которой он так отчаянно пытался сбежать. Реальности, где аисты не разговаривают, где бабушки не смотрят на тебя как на бесноватого, а собаки не предостерегают от правды. Реальности, где он – нормальный.