cantábile

      Руй, несомненно, повезло. У неё не было никакого шока или, Боже упаси, истерики, когда это случилось; там, где люди обычно испытывают потрясение, жалость к себе и ужас перед неопределенностью жизни после утраты, она лишь пробежалась бесцветным взглядом по заключениям врачей, для проформы вежливо покивала и печально поулыбалась на подбадривания медсестер и слегка дрожащей от усталости, но твердой рукой отвечала записками на родительские причитания. Беспокоиться не о чем, правда. В ее жизни очень мало изменится от того, что она больше никогда не сможет говорить. Все могло быть намного, намного хуже. Это всего лишь голос, о чем горевать? В ДТП люди умирают, теряют конечности, зарабатывают раны, после которых остаются огромные шрамы – а это всего лишь немота из-за травмы головы. Это даже инвалидностью не хочется называть – слишком тяжелое слово для девочки, которая так легко отделалась. У нее даже один из двух переломов без смещения. Родители поначалу причитают, но быстро успокаиваются – тоже понимают, что это ерунда; мама переключается на то, чтобы препираться с их провинившимся водителем, рассказывать подругам по телефону, как она с трудом вылезала с переднего сиденья поврежденной машины и рассуждать, как хорошо, что страховка покроет ремонт. Никто не предъявлял Руй никаких претензий, ее даже жалели и смотрели с участием, но ей почему-то иррационально хотелось извиниться перед всеми за неудобства, отвернуться к стене и проспать целый день. Можно, она скажет плохую вещь? Лежать в больнице стыдно, но приятно. Больных жалеют. Больным можно спать целый день. Руй не боялась, что немота разрушит ее жизнь, как это часто бывает с другими инвалидностями. Да, иногда неудобно, где-то придется выкручиваться, но у нее не было ощущения, что у нее забрали что-то важное, какую-то большую часть себя. Она не боялась непонимания или насмешки со стороны окружающих – общество вообще мало к кому проявляет доброту. Да и зачем она? Доброта – это что-то ненадежное и эфемерное, ее не намажешь на хлеб. Будет у нее образование и карьера – будет уважение, будет статус. Когда ее успех будет виден всем, никакие слова будут не нужны. "Это всего лишь легкое ограничение моих возможностей", написала она на слегка мятом листке, поспешно выдранном из папиного рабочего ежедневника. "Это ничего не изменит. Я буду так же хорошо учиться, как всегда". Мама сдержанно улыбалась, приговаривая, какая она хорошая и сильная девочка, а отец покровительственно положил руку ей на плечо в знак одобрения ее стойкости. Семнадцатый год пошел, как-никак, не маленькая уже. Стыдно нюни разводить. Долгими бесцветными днями и вечерами в больнице Руй смотрела в потолок, читала, покорно ходила на все процедуры, радуя врачей и медсестер своим примерным поведением. За окном палаты часто шел снег; зима в этом году удивительно вьюжная, неожиданно холодная и какая-то бесконечная. На третьей неделе Руй окончательно пришла к выводу, что без голоса она и правда обойдется прекрасно. Быстро выяснилось, что устная речь – абсолютно необязательный аспект ее жизни. Вокруг нее не было людей, с кем ей особенно хотелось долго разговаривать; для учебы и редких бытовых взаимодействий с незнакомцами письменной речи и простых жестов было более чем достаточно. Родители говорили так много и так уверенно, что от Руй даже не требовалось развернутых ответов – хватало утвердительных кивков, галочек в списках и хороших оценок в табеле. Главное, чтобы мозги, глаза и руки были на месте. Пока она в состоянии ровно сидеть за столом, делать уроки и готовиться к поступлению на экономический, родители будут спокойны. С тем же успехом она могла бы оглохнуть или сесть в инвалидное кресло. Хотя, оглохнуть все же не хотелось бы. Если бы судьба забрала у нее скрипку...

***

Мама редко берет Руй с собой на свои визиты к подругам – на этот раз ей просто нужен повод лишний раз вытащить ее из дома, откуда она выходила еще реже, чем обычно, из-за реабилитации. Это, конечно, замечательно, что она нигде "не шляется" и посвящает все свое время учебе – но нельзя же вечно сидеть истуканом в своей комнате? Руй не знает точно. Маме не нравится, что она такая "угрюмая" и что "совсем не умеет нормально общаться" – для успешной жизни надо все-таки иметь связи. Руй не очень понимает, причем тут связи, когда ее тащат за собой к соседке, и хмурится, когда мама говорит, что у соседки есть дочь, которая "тоже с ограниченными возможностями". Руй спросила бы, каким образом это должно их сблизить, но это замечание не стоило того, чтобы открывать приложение и печатать. Проще сделать, как говорят. Дом семьи Курата – светлый, уютный и всячески адаптированный для слабовидящих. Родители оставляют Руй с незнакомкой наедине, чтобы вести на кухне за чашечкой чая светские беседы о работе и сплетничать о бытовых мелочах. Мать Кураты-сан спокойно и оптимистично говорит о дочери, несмотря на то, что потеря зрения – намного серьезнее, чем потеря голоса. –Привет, – мягко улыбнулась девочка, когда они уселись в гостиной друг напротив друга в плюшевые кресла. В этом доме везде был свет, мягкий текстиль и бирюзово-голубые тона. – Меня зовут Маширо. А тебя? Руй быстро печатает ответ. Ловит себя на мысли, что надо включить звук клавиатуры, чтобы Курата-сан понимала, что она пишет ответ, а не игнорирует её. Как вообще немой может поладить со слепым? Это звучит, как глупый анекдот. –Руй Яшио. Приятно познакомиться. Курата-сан – хрупкое, фарфоровое существо с длинными голубовато-белыми волосами, отливающими серебром, мягкой полуулыбкой и большими невинными глазами, которые смотрели сквозь нее и абсолютно ничего не видели. Зрачки и когда-то небесно-голубые радужки были покрыты белесым вязким туманом. –Можно тебя потрогать? – вежливо попросила она. – Мне нужно тебя запомнить наощупь. Ощущалось это “знакомство” не менее странно, чем выглядело: не сводя с Руй невидящего взгляда, Курата-сан сначала взяла ее за руки и пару минут держала, методично ощупывала их. Запоминала. Руй покорно закрыла глаза и чувствовала, как мягкие, теплые ладони прикасаются к ее щекам, волосам, бровям и векам. Каково это вообще – видеть вместо человека в лучшем случае размытое серое пятно и запоминать его наощупь? Что о ней можно сказать по прикосновениям? Вот с чем правда тяжело жить, подумала она. Для меня это – минутная неловкость, а она вынуждена жить в таких условиях… Это, наверное, страшно – быть такой беззащитной. Только догадываться, что происходит вокруг, и полагаться на добропорядочность окружающих… Я бы так не смогла. Когда мама упоминает в светской беседе, что Руй играет на скрипке, ее, конечно же, сразу попросили показать. Ну и как откажешь? Это было бы крайне грубо. Руй проглатывает свое стеснение, открывает на телефоне видеозапись выступления на школьном концерте незадолго до аварии и старается не пялиться, как дурочка, на Курату-сан, пока та внимательно слушает. Мама быстро переводит тему: скрипка – это небольшое хобби в свободное от учебы время, занятие благородное, но неподходящее для серьезной карьеры. Руй малодушно радуется, что Курата-сан не видит стыд и сожаление в ее глазах. У нее даже первого места не было никогда. Курата-сан – приятная, милая девушка. На этот раз Руй не жалеет, что ее вытащили из дома. На обратном пути мама спрашивает, куда она собирается поступать "в ее ситуации", и Руй вдруг осознает, что даже и не вспомнила об этом спросить. Они с Куратой-сан обсуждали музыку, литературу и язык жестов. Они договорились начать с простой системы быстрых знаков: один хлопок – "да", два – "нет".

***

–Очень красиво, – медленно и широко улыбается Курата-сан, когда уже у них в гостях просит Руй сыграть. – Ты очень талантливая. Руй слегка морщится от смеси стыда и удовольствия и тихо хлопает дважды. –Почему нет? –Ты меня перехваливаешь. Маширо-сан ухмыляется и в шутку делает по-детски обиженное выражение лица. –Это другие тебя недохваливают. Маширо просит рассказать ей про ее комнату; Руй подводит ее к стенам и шкафам, показывая, где потрогать, и описывает обстановку короткими сухими фразами. Однотонные стены. Полки с наградами. Мебель из темного дерева. Что тут рассказывать? –А для уюта совсем ничего нет? – с удивлением и печалью в голосе спрашивает Курата-сан. – Пледы там, гирлянда какая-нибудь... Нет? Руй пожимает плечами и коротко хлопает дважды. Она как-то не задумывалась об этом. Ей даже неловко представлять, как она бы попросила у родителей купить что-то "для уюта" – ей что, пять лет? Игрушки нужны? У Маширо вот их полно – целая коллекция плюшевых животных на стеллаже и на кровати. Удивительно, что она этого совсем не стесняется. Так же, как не стесняется переслушивать любимые мультики из детства, плакать от трогательных моментов в них, громко смеяться и выковыривать брокколи из салата. Маширо вообще во многом удивительный человек. Так странно – ей с ней одновременно более и менее неловко, чем с другими. Менее, потому что Курате-сан было все равно на внешние детали – она не видела неуверенности и угрюмости на лице Руй, не видела ее угловатые черты и худые руки с мозолями от струн, не видела, как пальцы иногда дрожат от волнения и промахиваются мимо нот. Играя для нее, она будто делилась чем-то важным и сокровенным, а не просто демонстрировала навык на оценку. Более, потому что её интерес – не дежурный, внимательность и доброта – не фальшивые, и потому перед ними чувствуешь себя уязвимой. Более, потому что она так искренне интересовалась той, в ком не было ничего особенно интересного. Руй часто думала о том, что Курата-сан заслуживает друзей получше. Маширо не смотрела в ее табель, не разглядывала придирчиво парадные семейные фотографии со вздохом и ласковым упреком "Дорогая, ну что ты опять ссутулилась и нахмурилась вот здесь, не могла встать нормально?" – она терпеливо слушала щелканье кнопок, пока Руй печатала ответы, говорила, какие у нее приятные на ощупь волосы, и ласково дотрагивалась до ее плеча, когда ей нужно было убедиться, что Руй стоит рядом. Странная девочка – ей нравилось, когда Руй рядом. Курате-сан были достаточно интересны ее слова, чтобы ждать, пока она их напечатает.

***

Руй так же спокойно и коротко, как и обо всем остальном, рассказывает ей об аварии. У Маширо много вопросов, но не на все Руй точно знает, как отвечать: из увлечений у нее только скрипка и чтение свыше школьного списка литературы, а детство... О детстве можно коротко, но не получается спокойно. Чтобы хоть как-то отплатить Маширо за ее искреннее участие, Руй старается тоже задавать много вопросов. Ее ответы длинные и часто эмоциональные, но эти эмоции не страшные, не похожие на лавину, сметающую все на своем пути. У Кураты-сан каким-то магическим образом получается делать так, чтобы разум и тонкая душевная организация мирно сосуществовали, а не стремились друг друга уничтожить. –Я ослепла, когда мне было шесть, – рассказывает она с тихой, светлой грустью. – Успела немного посмотреть на мир, прежде чем… В этих паузах и заминках – многолетняя, трудновыразимая боль. Руй восхищает способность Кураты-сан не бояться боли и прямо говорить о ней, даже когда это трудно. –Я любила наблюдать за бабочками и встречать закаты. Рисовала на уроках. Наверное, я запомнила мир ярче и красивее, чем он есть… Сейчас я часто развлекаю себя фантазиями. У меня в голове есть свой сказочный мир, где я могу летать, дышать под водой... Руй раньше казалось, что мечтательность – это проявление глупости. Надо повзрослеть и заняться делом, а не тешить себя дурацкими сказками – родители ее с детства учили, что в голове не должно быть ничего лишнего, а руки всегда должны быть заняты чем-то полезным. Но как можно отказать в красочных снах человеку, который ничего не видит, когда просыпается? Нужно ли запрещать фантазировать человеку, который способен превращать эти фантазии в искусство? –Когда я начала стремительно терять зрение, я не могла с этим смириться. Постоянно плакала, не выходила из своей комнаты, отказывалась ходить в школу... Потому что зачем? Зачем пытаться что-то делать, если я обречена? Спасла только забота от родителей и богатое воображение. – Маширо грустно, но не болезненно усмехнулась. – Внутри моей головы мне никогда не бывает скучно. Маширо поет и пишет песни – надиктовывает слова специальной программе. Даже к рисованию она в каком-то смысле приспособилась – в ее комнате и в гостиной висит несколько больших холстов с красивыми абстрактными композициями. Большие яркие пятна, плавные широкие мазки, которые она проводит большими кистями или вообще руками. Цвета красок подбирает по маркировкам на Брайле и в голове представляет себе сочетания. Задумчиво разглядывая причудливые разноцветные картины, Руй слушала рассказы про китов, парящих в воздухе, волшебные пейзажи и стихи о стремлении к свету, которые Маширо сочиняла в самые темные моменты своей жизни, и не замечает, как волны ее слов уносят ее от каменистых берегов четкой, однозначной и неизменной "объективной реальности", в которой нет места детскому, громкому и мечтательному. Когда во время прогулки на ладонь Маширо садится бабочка, Руй во всех подробностях описывает ее окраску. Курата-сан безошибочно определяет вид. На шестой день рождения ей дарили энциклопедию бабочек. Яшио-сан вдруг начинает испытывать вину за то, что раньше не ценила возможность видеть мир вокруг, и иногда специально отвлекается от домашней работы, чтобы посмотреть на небо и понаблюдать за птицами, рассекающими облака. Так глупо. Как будто Маширо это поможет. Руй не знала раньше, что жизнерадостность и мягкость так же заразна, как усталость и пессимизм. Когда Курата-сан улыбается пению птиц и солнечному свету, греющему веки, невозможно не начать улыбаться вместе с ней. –Конечно, мне больно от того, что я больше никогда не смогу видеть, – сказала она Руй однажды. – Но я все еще могу различать свет. Я слышу мир, ощущаю его, чувствую тепло. Я стараюсь держаться за это. Руй видит последнюю строчку на всех тестах остроты зрения, различает отдельные листочки на деревьях через дорогу от своего дома и не помнит, когда последний раз была у офтальмолога. Слышать мир и чувствовать тепло она начинает только сейчас.

***

–Мне не нужно видеть человека или слышать его голос, чтобы различать его, – рассказывала ей Курата-сан. За окном от снега уже давно не осталось и следа, птичьи трели, переменная облачность, и на ветках скоро начнут появляться листья. Руй стала еще усерднее учиться, чтобы воскресенье всегда было свободным: у них сложилась традиция сидеть вместе у Маширо в гостиной в обнимку с пледами и подушками, пить травяной чай и какао и обсуждать все на свете. Ее мама печет очень вкусное печенье, часто готовит суп зензай и называет Руй "Руй-чан". "Руй-чан" уже не извиняется "за вторжение" при каждом своем визите и иногда слегка подтрунивает над подругой из-за количества сахара и зефирок, которые она вбухивает в кружку с какао. Маширо с невозмутимым видом показывает ей язык. Руй протягивает ей салфетку, когда у нее весь рот в молочной пенке. –Я читала, что при утере одного из чувств могут усиливаться все остальные. –Ну да, у меня, видимо, так и произошло. Обострились слух и осязание. Я узнаю человека по звуку и ритму шагов, по рукам, по запаху, еще как-то. У людей на самом деле много отличительных черт, не связанных с внешностью. Видимо, слепота наделила ее еще и телепатией, потому что на незаданный вопрос Руй она с улыбкой ответила: –У тебя вот руки теплые. У тебя тихие четкие шаги, одежда из жестких тканей, и когда ты ко мне подходишь, я сразу слышу стук клавиатуры. Со временем Руй узнает много занимательных фактов о себе: оказывается, она грызет ручку и стучит ногой, когда размышляет, подолгу сидит на одном месте и сопит, когда ей грустно, и по-разному хлопает в зависимости от интонации, с которой хочет сказать "да" или "нет". Какая возмутительная нелепость. Она старается поначалу не издавать лишних звуков, чтобы не выдавать все свои эмоции с головой, но быстро понимает, что это бесполезно: если Маширо понимает ее без взглядов и слов, ей уже никак не скрыться. Со временем она к своему ужасу понимает, что и не хочет. Руй слушает тяжёлую, торжественную оркестровую классику; Маширо любит нежные современные симфонии и тихие акустические поп-песни про любовь, похожие на колыбельные. Постепенно они составляют общий плейлист и слушают его вместе, уютно устроившись в креслах в гостиной. Руй читает, Маширо медитирует или решает тактильные головоломки. Когда она вяжет – для Руй стало открытием, что слепые люди могут вязать – Руй помечает, где какой цвет шерсти и помогает распутать особенно сложные узлы. Она не беззащитная, как Руй раньше казалось, но ее все равно хочется опекать и защищать. Не из жалости, а из... Привязанности? –Расскажи поподробнее про себя, – все-таки касается темы внешности Маширо. – Мне интересно, какое у тебя лицо. Руй бросает взгляд на свое отражение в камере телефона и не знает, что ответить. Внутри зудит какое-то лёгкое иррациональное волнение, что Маширо бы не понравилась ее внешность. Не то что бы она уродина, просто, ну... И не красавица, наверное, тоже. Руй не знает точно. Папа иногда ворчит, что она недостаточно женственная. Одноклассники никогда не приглашали ее на школьные танцы. –Ничего особенного, – дребезжит голос программы. – Короткая ассиметричная стрижка, темно-коричневые волосы. Глаза узкие, приглушенно-розового цвета. Черты лица... Тонкие? Не знаю, как сказать. Маширо вздыхает и кладет голову ей на плечо. –Вечно ты себя принижаешь, – недовольно бормочет она. Неожиданно смущается: опускает глаза и касается рукой лица. – А я уверена, что ты красивая. Не сомневаюсь даже. Подобно тому, как весной от солнечного тепла чистый холодный белый снег превращается в серо-бурую слякоть, и из-под нее становится видно влажную черную землю и голые темные силуэты деревьев, от тепла человеческого стали неумолимо обнажаться мысли и, прости Господи, чувства, которые было очень страшно признать. Даже если бы она могла говорить, ни за что не смогла бы сказать об этом вслух. Руки Маширо-чан тоже теплые и очень мягкие. Я не хочу в экономический. Для того, чтобы ее порадовать, Руй выучила много новых композиций – пополнила свой тяжелый торжественный классический репертуар нежной расслабляющей нео-классикой. Я хочу быть скрипачкой, а не управлять бизнесом. Чувство юмора никогда не было ее сильной стороной и чем-то, о чем она в принципе задумывалась, но когда вдруг Маширо-чан заливисто смеется над ее ироничной ремаркой о чересчур строгой учительнице математики, Руй судорожно копается в своей голове, чтобы придумать, что еще такого написать, чтобы снова ее рассмешить. Я устала быть одной. Когда начинают распускаться почки и прорастать первые цветы, Руй приносит Маширо небольшой букет, в очередной раз заглянув в гости, и та крепко обнимает ее на входе в дом. Она – самое дорогое, что у меня есть. Она представляла себе, что чувства – это больно, но не знала, что от нежности настолько трудно дышать. Что делать, если в ней нет магии Маширо, и ее тонкая душевная организация не может жить, пока вчем руководит разум? Мне нравится девочка. Так, как мальчикам нравятся девочки. Так, как папа любил бы маму, если бы правда ее любил. Можно, она скажет плохую вещь? Она готова променять все уважение, успех и статус, которые ей обещают, на доброту, которой Маширо так щедро делится, не требуя ничего взамен.

***

Они формируют свой язык жестов: двойное прикосновение к левому плечу – приветствие, к правому – прощание. Что-то можно написать на руке, что-то – показать специальными тактильными жестами для глухослепых, о которых Руй читала в интернете. Когда они не хотят, чтобы их слышали, им достаточно нескольких касаний, чтобы друг друга понять. Руй спрашивает, какие ароматы нравятся Маширо, и покупает себе тонкие цветочные духи. Почему-то ей хочется, чтобы она могла сразу узнать и найти ее где угодно. Однажды ей приснилось, что они потерялись в огромной толпе и никак не могли друг друга найти. Маширо потерялась, потому что ничего не видела, а Руй смотрела на нее через толпу, но не могла ни дотянуться, ни докричаться до нее. Очередное пополнение в списке регулярно посещающих ее ночных кошмаров. Самый страшный кошмар для нее – потеря. В их разговорах ее ответы становятся такими длинными и эмоциональными, что она впервые в жизни скучает по возможности говорить. Печатать долго, и голос робота такой... ненастоящий. –Совсем себя не бережешь, – печально вздыхает Маширо, проводя пальцами по мозолям и порезам на её руках. – Тебе надо больше отдыхать и заботиться о себе. Не изнуряй себя так. Хотя бы ради меня. Руй сверлит ее тяжелым взглядом, сжимает челюсти почти до скрежета, и страшные слова слипаются в горле в кусок острого камня. Я хочу, чтобы ты заботилась обо мне. Я хочу предать все, что я раньше знала, ради тебя. Я хочу делать с тобой все то, что делали бы вместе папа с мамой, если бы они правда друг друга любили. Почему ты меня обнимаешь, а папа с мамой – нет? Вдруг немота становится для нее катастрофой, молчание – пыткой. Слова скребутся и кипят внутри грудной клетки, хотят вырваться из горла, но умирают на атрофированных связках. Написать Маширо она не может, мысль отдать свои интимные признания на растерзание безжизненному голосу робота вызывает у нее стыд и отвращение. Ни докричаться, ни прикоснуться. От мысли о том, какие последствия могут быть у этих признаний, у нее кровь в жилах стынет. Что я буду делать после отказа? Что я скажу родителям, если они узнают? Что я вообще могу сказать? Что мне делать с осознанием, что у меня никогда не было права голоса? Рядом с Маширо право голоса у нее было. Тихие шаги и осторожные прикосновения – шёпот, оставленные на прикроватной тумбочке книги на Брайле и чашка какао с ужасным количеством сахара – пожелание доброго утра после ее первой в жизни ночевки, громкие лихорадочные стаккато, вибрато и крещендо – крик, зов, плач. Она не выдержала. "Проговорилась". –Что с тобой? Что случилось? – обеспокоенно повторяет Маширо, когда однажды Руй появляется у нее на пороге, судорожно хватает за руку и отказывается говорить через программу. Когда Маширо проводит по ее щекам теплыми мягкими ладонями, чтобы успокоить, острый камень внутри Руй оглушительно разбивается на мелкие кусочки. В тот день ее руки были ледяными и влажными. Молчание стало тяжелее страха. Сердце, нарисованное дрожащими пальцами на открытой ладони, беззвучные всхлипы и бешеный пульс – признание в любви. –О Господи, – выдыхает Маширо, и Руй не понимает, что значит эта реакция. – Иди сюда. Иди ко мне. Судя по крепким объятиям, поглаживаниям по голове, ответным всхлипам и поцелую в висок, это не отвержение.

***

Они изобретают свой план. Они договариваются, что будут спокойно учиться и держать все в секрете, пока у Руй не появится возможность воспротивиться родителям; родители Маширо принимают их безоговорочно и обещают помочь, чем смогут. Они очень стараются верить, что все получится. Руй не позволит судьбе забрать у нее их. Скрипка становится ее делом жизни, она привыкает к своему новому голосу, заветные слова они пишут друг другу на ладонях, и все, что Руй трудно говорить вслух по множеству причин, она вкладывает в долгие крепкие объятия, нежные поцелуи, горячий травяной чай по утрам и какао перед сном. Она дарит Маширо ароматические свечи, портативную колонку с хорошим объемным звуком, выбирает для нее самую приятную на ощупь одежду. Она подбирает в приложении более приятный дружелюбный голос и рассказывает ей, как хорошо она выглядит в новом небесно-голубом шелковом платье, и Маширо безоговорочно верит, целует ее в щеку и не отпускает ее руку. За окном тихий темно-синий вечер; на своей пятой в жизни ночевке Руй зажгла золотистую гирлянду, переоделась в мягкую пижаму, которую они выбирали вместе, и устроилась под толстым пушистым пледом рядом с девочкой, которая ей нравилась больше всех на свете. Она боялась будущего. Она плакала по ночам от непонимания родителей. Она была счастлива. Маширо подвинулась поближе. Они прижались друг к другу лбами. Тишина в кои-то веки была наполнена не тяжестью, равнодушием или ожиданием чего-то плохого, а тягучим теплом, безопасностью и пониманием. Любовью. Руй долго разглядывала любимое лицо и изо всех сил верила в лучшее. Она поцеловала Маширо, стараясь вложить в этот поцелуй всю ту всепоглощающую трудновыразимую нежность, от которой было трудно дышать и очень-очень хотелось жить. –Я знаю, милая, – шептала Маширо между поцелуями, когда уже не такие холодные ладони касались ее прикрытых век, щек и волос. – Я тебя тоже. Под защитой теплого одеяла Руй держала в объятиях самое дорогое, что у нее когла-либо было, и тишина обещала ей любовь. Руй, несомненно, повезло.