Дом Ли

Виен была уверена, что между мужем и женой не может быть настоящей любви. Особенно, если брак заключен по договоренности. В таких отношениях главными становятся уважение и покорность. Именно на них строится всё – основа семьи, ее гармония и равновесие. Она никогда не видела своего будущего супруга. Ни разу. Даже смутного очертания лица она не могла представить. В её воображении его образ был изменчивым – то мягкий и добрый, с глазами, полными огня и чарующей прелести, то строгий и холодный, словно зимний ветер, пронизывающий до костей. То он был юный, почти мальчишкой, с живыми чертами и горячим сердцем, то зрелый мужчина, чьё спокойствие и мудрость внушали одновременно восхищение и странный, судорожный трепет. Она пыталась угадать, каким он окажется на самом деле, но чем больше погружалась в фантазии, тем сильнее путались её мысли. И с каждым днём, с каждым часом, в её душе росла тревога. Что, если он окажется совсем не таким, каким она надеялась его узреть? Что, если его взгляд будет пустым, а сердце – черствым? И вокруг звучали голоса старших родственниц. Их наставления проникали вглубь, острыми иглами впивались в сознание. «Будь покорной, — мягко напоминала мать, ласково проводя рукой по её запястью. — Его слово – закон, а твоя задача – слушать и повиноваться. Не спорь, и тогда в доме воцариться благополучие». «Молчи, если он повысит голос, — наставляла тётя, строго всматриваясь в её лицо. — Гнев мужчины – словно буря: лучше переждать, чем пытаться ей противостоять. Твоя сила – в терпении. Помни, что даже самая разрушительная волна разбивается о скалу, однако она продолжает свое непоколебимое существование». «Роди сына, и тогда тебя примут, — сухо бросала бабушка, не отрываясь от шитья. — Сын – это корень, который укрепляет твоё положение». Каждое слово, каждая фраза ложились на плечи тяжелым грузом. Она чувствовала, как страх оплетает её сердце, но молчала, опустив глаза. Ведь её с детства учили: девушка должна быть скромной, верной и почтительной.

***

Они впервые увидели друг друга на свадебной церемонии. Виен с удивлением заметила, что он был чуть ниже её ростом. Это открытие сначала показалось ей незначительной мелочью, но едва уловимый шум прокатившихся среди гостей шепотков заставил её сердце болезненно сжаться. «Не к добру…» «Как же так… жена выше мужа?» «Не будет в этом союзе счастья…» Слова наблюдавших, хоть и произнесённые тихо, резали острее закалённой стали. Её пальцы, спрятанные в широких рукавах брачного одеяния, непроизвольно сжались. В груди разлилась горячая волна едкой горечи, от которой щипало глаза, скребло железной щеткой горло. Она не ожидала, что столь несущественная, на её взгляд, деталь станет поводом для стольких пересудов. Виен пыталась успокоить себя. Разве рост определяет судьбу? Разве счастье измеряется в чи? Но в глубине души она понимала: для окружающих это был дурной знак. И что, если они правы? Она украдкой взглянула на жениха, пытаясь понять, находит ли данное обстоятельство отклик в его сердце. Чувствует ли он то же, что и она? Задевают ли его эти слова? Но его лицо оставалось спокойным и отстранённым, словно всё происходящее не имело к нему никакого отношения. Ни тени смущения, ни замешательства, ни досады. Виен опустила глаза. Женщине не пристало проявлять беспокойство. Но почему-то именно сейчас ей было особенно трудно сдержать охватившее её чувство – не то страх, не то растерянность, не то глухое предчувствие того, что этот брак уже начался совершенно не так, как она себе представляла. Сомнения, зародившиеся внутри, не давали покоя, и девушка была не в силах избавиться от навязчивых мыслей.

***

Брачная ночь. Пугающие слова, от которых холодело внутри. Теперь она должна стать его женой во всех смыслах, принадлежать ему – что бы ни скрывалось за этими выражениями, которые так часто звучали из уст старших женщин. Сейчас Виен обязана вступить на путь, который завершится лишь тогда, когда она подарит роду наследника и обретёт право называться настоящей Ли. Пока служанки осторожно снимали с неё тяжёлый свадебный наряд, Виен чувствовала, как озноб пробегается по всему позвоночнику, уходит к затылку и охватывает обручем от уха до уха голову. Каждое движение девушек было плавным, отточенным, их пальцы легко распутывали узлы шелковых лент, ловко снимали нефритовые украшения, аккуратно складывая в лаковую шкатулку. Когда последний слой шёлка мягко соскользнул к её ногам, одна из служанок шагнула вперёд и подала Виен лёгкий халат из тончайшего волокна. Почти невесомый, он облегал её тело, подчеркивая женственные изгибы. И вместо утешения это лишь усилило её боязнь. Халат был настолько прозрачным и воздушным, что казалось, будто она всё ещё обнажена. Виен невольно подумала о матери. О бабушке. О тётках. Все они когда-то стояли так же, готовились к тому же, облачённые в похожие одежды. Они, должно быть, тоже не знали, чего ожидать. Она не первая и не последняя. Так было всегда. Так будет и впредь. Она обязана отнестись к предстоящему со всей серьёзностью. Должна вести себя безупречно: не перечить, не показывать страха и слабости. Она должна быть сильной. Достойной. Идеальной женой.

***

Он пришёл гораздо позже, чем она ожидала. Девушка то и дело бросала взгляды на дверь, пытаясь уловить малейший звук, шорох, хоть что-то, что предупредит о его приближении. Но за раздвижной перегородкой было тихо. Слишком тихо. Пальцы беспокойно перебирали края тонкого халата, то разглаживая мягкую ткань, то вновь сжимая её в дрожащих руках. Время тянулось мучительно медленно. Виен ловила себя на том, что задерживает дыхание, вслушиваясь в тишину. Но ничего. Ни шагов, ни приглушённых голосов, ни скрипа пола. Только едва уловимое потрескивание свечей да слабый, почти невесомый шелест её собственного одеяния, когда она инстинктивно дергалась. Мысли кружились, накатывали друг на друга как волны морского прибоя. Она думала о том, что он, должно быть, задержался на банкете, разговаривая с гостями, или, может быть, его отвлекли друзья, устроившие один из своих шутливых ритуалов. Но чем дольше тянулось это ожидание, тем сильнее становилось странное, глухое смятение. Оно расползалось по телу, словно холодный туман, проникало в самые глубины сознания, и вот уже тихий голос внутри шептал: а если что-то не так? А если он передумал? Если смотрел на неё сегодня и видел не ту, кого хотел бы лицезреть рядом? Может, в её движении, во взгляде, в каком-то неуловимом жесте было что-то неправильное? И вдруг – звук. Такой тихий, что сначала она подумала, будто ей показалось. Лёгкий, осторожный шорох. Виен замерла, сердце сжалось в тревожном ожидании, а затем забилось с новой силой, болезненно отдаваясь в висках. Она неосознанно сжала пальцы, ногти впились в ладони. Но за дверью вновь стало безмолвно. Давящая, невыносимая тишина, от которой хотелось либо броситься вперёд, нарушив её самой, либо зажмуриться, спрятаться, исчезнуть. Виен сглотнула, пытаясь избавиться от неприятной сухости в горле. Комната казалась чересчур тесной, душной. Запах благовоний, сладковато-горький, теперь раздражал, тяжело оседая в груди. Ещё миг – и ей покажется, что стены сдвигаются, а воздух становится гуще, липнет к коже, не давая дышать. Она знала, что должна сидеть спокойно, сложив руки на коленях, опустив глаза, как подобает приличной жене. Но что, если он действительно не придёт? Что, если этот брак, заключённый по воле родителей, уже обречён, прежде чем успел начаться? По телу пробежала волна легкого покалывания, вызывая необъяснимую слабость в ногах. Нет, это всё глупости. Дурные мысли. Они должны уйти. Отступить. И вот – опять шаг. На этот раз отчётливый, твёрдый, будто человек за дверью полностью понимал куда и зачем он идет. Виен с трудом заставила себя не вскочить, не броситься к перегородке. Она сидела, сжав пальцы до побелевших костяшек, глядя перед собой, но всем существом подобралась, вслушиваясь. Потому что настал тот самый момент. Тот, которого она ждала и которого боялась одновременно. Раздвижная дверь, наконец, дрогнула. Тонкое дерево издало едва слышный скрип. И он вошёл.

***

Если бы кто-то её спросил о первой близости, она бы ни за что не рассказала. И дело было не в том, что это считалось запретной темой, а в том, что ей было невыносимо стыдно, неловко и даже обидно. Никто не предупредил её, что будет больно. Никто не объяснил, что её тело вдруг станет чужим, ей неподвластным. Что она, к своему собственному удивлению и даже ужасу, начнёт принимать единение с мужчиной, которого едва знала, – единение, которое сперва казалось таким чудовищным, мучительным, почти невыносимым. Но Виен послушно подчинилась ритму, который задавал новоявленный супруг. Он не торопился, двигался размеренно, почти осторожно, а она лежала, покусывая губы и утопая в новых ощущениях, которые не могла описать. Не смела подобрать убедительных слов для самой себя. Всё это казалось одновременно непривычным и пугающим, захватывающим и отталкивающим. Она не знала, как к этому относиться, не могла понять, что чувствует на самом деле: наслаждение или отвращение? Возможно, всё могло бы сложиться иначе, если бы она напряглась или начала сопротивляться тому, что он с ней делал. Но она не стала. Всё в ней будто замерло, покорившись его воле, решениям и уверенным действиям. И, как она позже поняла, это было к лучшему. Потому что в тот момент Виен не знала, что делать. Не знала, как вести себя и как реагировать. Только верила, что так надо, так правильно и по-другому быть не может. Когда он отстранился, Виен не сразу распознала, что коснулось её бедра. Сознание всё ещё пребывало в непостижимом для неё состоянии – смеси усталости, смущения и чего-то ещё, чему она не могла дать точного названия. Только, когда мягкая ткань несколько раз скользнула по коже, она нехотя сосредоточилась на происходящем: он осторожно вытирал кровь. Мгновенно её захлестнуло желание отпрянуть, сжаться, спрятаться под покрывалом, чтобы избежать этого неожиданного, неловкого прикосновения. Стыд обжигал изнутри, заставлял щёки пылать жаром. Она чувствовала его взгляд – прямой, изучающий, но, казалось, лишённый всяких эмоций. Или ей только так чудилось из-за отсутствия достаточного освещения? Он не сказал ни слова. Закончив, спокойно поднялся и, не оглядываясь, вышел. Оставил одну…