Ритм нас двоих

Гониль отбивал ритм на барабанах, но звук казался пустым. Всё было на месте — четкость, техника, мощь. Но не хватало самого главного. Он вздохнул, бросил палочки на установку и провёл рукой по волосам. В этот момент дверь в студию приоткрылась, и внутрь заглянул Джисок. — Ты что, опять ушёл в себя? Гониль молча пожал плечами, но Джисок не отставал. Он подошёл ближе, прислонился к стене и склонил голову на бок. — Хочешь, помогу? — Как? — скептически фыркнул Гониль. Джисок ухмыльнулся, а потом вдруг приблизился, почти касаясь его. — Ну, ты же знаешь… ритм — это чувство. Может, тебе просто нужно его прочувствовать? Гониль застыл, их взгляды встретились. Сердце гулко ударило в груди, создавая свой собственный ритм — бешеный, сбивающийся. Джисок медленно наклонился ближе, и их губы соприкоснулись. Поцелуй был быстрым, но взрывным, как удар по тарелке. Как запущенный метроном, внезапно поймавший нужный темп. Когда они отстранились, Гониль молча схватил палочки, сделал глубокий вдох и ударил по барабанам с новой силой. Джисок улыбнулся. — Теперь звучит лучше. Гониль не мог стереть с губ лёгкую улыбку. Джисок знал, как вывести его из ступора — резким словом, дерзкой ухмылкой… или вот так, приближаясь слишком близко, нарушая все личные границы. Он отбивал новый ритм — ровный, но наполненный энергией, которая раньше ускользала. Каждый удар был увереннее, острее. Джисок сел на край сцены, наблюдая. — Всё-таки я хороший мотиватор, да? — протянул он, скрестив руки на груди. — Ты просто чертовски назойливый, — отозвался Гониль, не останавливаясь. — Ага, конечно. Просто прими уже тот факт, что без меня твой ритм мёртвый. Гониль резко замер. Посмотрел на Джисока — тот ухмылялся, но в глазах плескалась какая-то тёплая искра. — И что теперь? — тихо спросил он. Джисок соскользнул со сцены, приблизился, наклоняясь к нему. — Теперь… — его голос стал мягче. — Теперь тебе придётся признать, что я тоже твой ритм. Гониль не стал спорить. Вместо ответа он наклонился вперёд и снова впился в губы Джисока. На этот раз поцелуй был не быстрым, а глубоким, медленным — словно барабанная партия, которая задаёт весь темп песни. Джисок улыбнулся в поцелуе. — Кажется, мы только что написали лучший трек. Гониль чувствовал, как пульс отдаётся в кончиках пальцев, в ладонях, сжимающих палочки, в самой груди — но всё это теперь было не из-за музыки. Джисок смотрел на него с лёгкой ухмылкой, но в его взгляде не было насмешки — только что-то глубокое, пробирающее до костей. — Так… что теперь? — голос Гониля был хриплым. Джисок склонил голову на бок, словно размышляя, затем лениво провёл пальцами по краю тарелки на барабанной установке, издав лёгкий металлический звук. — Теперь ты продолжишь играть, а я буду тебя слушать, — прошептал он, не отводя взгляда. Гониль сжал палочки, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Он медленно, почти робко ударил по малому барабану, затем подключил томы — звучало мягко, но ритм постепенно нарастал. Джисок не двигался, только пристально наблюдал, как его пальцы барабанят по своему колену в такт. — Я бы сейчас сыграл на басу, но боюсь, что тогда нам обоим станет совсем не до музыки, — усмехнулся он. Гониль фыркнул, но краска предательски залила уши. — Просто сиди и наслаждайся. — Давно уже. В какой-то момент музыка стала глуше. Гониль остановился, взял бутылку с водой, сделал пару глотков, а затем резко, не давая себе времени на раздумья, схватил Джисока за руку, потянул ближе. — Гониль… — прошептал тот, едва слышно. — Ты говорил, что хочешь слушать. Но я думаю, тебе стоит чувствовать. Гониль знал, что музыка — это не только звук. Это то, как Джисок смотрит на него в этот момент. То, как его рука мягко ложится на его запястье. То, как они снова сливаются в поцелуе — на этот раз медленном, но таком же завораживающем, как самый сильный ритм в его жизни. Странно. Всё это было странно, но правильно. Словно однажды написанная партия, которую они только сейчас смогли сыграть в унисон. Гониль чувствовал, как пальцы Джисока сжимают его запястье. Осторожно, но достаточно крепко, чтобы он не смог отстраниться. Да он и не собирался. Поцелуй растянулся на несколько секунд, затем ещё на пару мгновений — будто никто из них не хотел разрывать этот ритм. Джисок первым отстранился, но не убрал руку. Гониль смотрел на него, изучая каждую деталь — взъерошенные волосы, чуть покрасневшие губы, горящие глаза. — Я должен был догадаться, что ты будешь таким, — тихо сказал Джисок, ухмыляясь. — Таким каким? — Настойчивым. И громким. Гониль фыркнул, скрестив руки на груди. — Это ты у нас громкий. — Да? — Джисок чуть подался вперёд, заставляя Гониля прижаться спиной к барабанам. — Тогда, может, покажешь мне, как звучит твоя тишина? Гониль не ответил. Вместо этого он снова потянул его за запястье, притягивая ближе. Теперь не было разницы, где они — в студии, на сцене или среди полной тишины. Их собственный ритм был единственным, что имело значение. Время тянулось медленно, но они не спешили. Музыка вокруг больше не имела значения, ведь между ними уже звучало что-то своё — тёплое, пульсирующее, живое. Джисок первым рассмеялся, отстраняясь. — Если бы мне сказали, что мы так закончим репетицию, я бы не поверил. Гониль покачал головой, усмехнувшись. — А если бы мне сказали, что ты первый полезешь ко мне с поцелуем, я бы поверил. Джисок закатил глаза, но не отпустил его руку. — Ну и что теперь? — его голос стал мягче, спокойнее. Гониль пожал плечами. — Теперь… мы просто будем играть. Вместе. Джисок на мгновение задумался, а потом ухмыльнулся и наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Только если ты не будешь сбивать темп. Гониль улыбнулся. — С тобой? Вряд ли. На этот раз они целовались медленно, пропитываясь моментом. Никакой спешки, никаких сомнений. Джисок тянул его за шею ближе, а Гониль знал — их ритм уже не собьётся. Когда они, наконец, отстранились, Джисок вздохнул и с улыбкой кинулся на диван в углу студии. — Всё, теперь мне нужен отдых. — Лентяй. — Влюблённый лентяй, — поправил его Джисок, наблюдая за ним с лёгкой усмешкой. Гониль не спорил. Вместо этого он снова взял в руки барабанные палочки, отбил лёгкий ритм, а затем посмотрел на Джисока, который, казалось, сиял даже в тусклом свете студии. Да, теперь их музыка звучала правильно.