От света к тьме

Переход от света к тени всегда совершается как-то вдруг. Вот и сейчас: только что Аомине согревали солнечные лучи, и вот уже солнце загораживает чья-то тень. Он лениво приоткрывает один глаз и видит, что это Акаши стоит у него над душой. Проходит минута, другая, и ничего не меняется. Если бы на месте Акаши была Сацуки, она бы уже давно заговорила, а Акаши терпеливо молчит. И Аомине знает, о чём он молчит. Он не может долго делать вид, что не заметил Акаши, так что приходится начинать разговор самостоятельно: — Нет, Акаши, я не приду в зал ни днём, ни вечером, никогда. Ты же сам сказал, что, пока мы выигрываем, я могу делать, что мне угодно. Так вот, мне угодно лежать на крыше. — Я и не говорил, чтобы ты приходил на тренировку, — говорит Акаши этим своим ледяным тоном, который безмерно раздражает. Ледяным и тусклым, словно свет навсегда покинул его. Это конечно, тупая метафора, но суть отражает. Или нет — какая, нахрен, разница! — Мне нужно кое-что тебе объяснить, и я могу сделать это только там, — веско произносит Акаши. — Приходи в девять. Вроде бы солнце больше никто не загораживает, а такое чувство, словно Акаши забрал с собой весь свет дня. Аомине несколько раз моргает, чтобы сбросить наваждение, и вот, пожалуйста, — снова видит ясное небо над головой. Что же, видимо, проще сделать то, что говорит Акаши, чем объясняться с ним ещё и завтра. *** Аомине входит в тёмный зал, и Акаши сразу же затягивает его во тьму. Он объясняет это своё «кое-что» весьма ясным способом. Его поцелуй — казалось бы, такой лёгкий, почти невесомый — действует ошеломляюще: у Аомине мгновенно сносит крышу. В ответ он с силой прижимает Акаши к себе. Ему кажется, что, если сильнее сдавить, из тьмы хлынет скрытый свет. Но тьма не состоит из света, из тьмы может хлынуть только тьма. Тьма повсюду — и в Акашиных глазах цвета янтаря и рубина, и в жгучих поцелуях, которыми они обмениваются, как будто соревнуются в счёте, и в их жарком бессмысленном сплетении у ближайшей стены. Глаза Акаши светятся в темноте, и кожа его тоже светится, и волосы его как пламя над тьмой — как тут устоять? Акаши ничего не делает просто так, у него нет ни одного лишнего движения. Он словно делает ходы в одному ему известной игре. Впрочем, Аомине глубоко безразлично, что на уме у Акаши, главное, чтобы он не останавливался. Не останавливался. *** На самом деле Аомине уверен, что в нём тоже живёт тьма. Она поселилась в его душе тогда, когда он понял, что вся его сила бесполезна, все потенциальные соперники пали перед ней заранее. Тогда-то свет в нём и погас. А вот когда погас свет Акаши — это он пропустил, слишком уж сильно был погружён в собственные проблемы. Аомине знает Акаши как капитана команды, как неплохого разыгрывающего защитника, но теперь, когда Акаши всколыхнул в нём тёмные волны страсти, ему кажется, что этого недостаточно, он должен узнать больше. Он должен задать какие-то вопросы и получить удовлетворительные ответы. Он хочет сказать об этом Акаши, но Акаши отстраняется от него так же неожиданно, как в самом начале прильнул. — Не нужно волноваться о пустяках, — холодно произносит Акаши. — Свет остался, только слегка потускнел. Я в душ. Тебе советую сделать то же самое. Аомине несколько обескуражен внезапными переменами в настроении Акаши, но делать нечего — он идёт в душ. И долго стоит там, подставляя разгорячённое тело холодным струям воды. Акаши ошибается. Их свет, свет их команды не потускнел, а ушёл, и им осталась тьма, одна на двоих. Когда Аомине возвращается в зал, там уже горит свет, и Акаши тренируется в бросках, более не удостаивая его своим драгоценным вниманием. Некоторое время Аомине смотрит, как красиво он двигается, но ему совсем не хочется присоединиться к тренировке. Если Акаши рассчитывал на такой результат, он просчитался. — Если захочешь повторить объяснения, ты знаешь, где меня найти, — громко говорит Аомине и, не дожидаясь реакции или её отсутствия — ему это безразлично, — закрывает дверь с той стороны.